Автобиография

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ. Часть первая КОРНИ ЗЛА

Глава 1 Суд Божий. За что так страдает русский народ. Залог его спасения.

Глава 2. Виновники и пособники.

Глава 3. Начало Войны

Глава 4. Злые вихри.

Глава 5. Черное войско.

Глава 6. Клевета

Глава 7. В сетях масонской паутины.

Глава 8. Урок Истории.

Глава 9. Глава фронт –против общего врага

Автобиография

Винберг Федор Викторович (27.06.1868-14.02.1927), русский публицист и общественный деятель, родился в семье генерала, командира Елизаветградского гусарского полка. Закончил Александровский лицей. Во время Первой мировой войны командир (в чине полковника) Прибалтийского конного полка. Был уволен из него в марте 1917 за отказ принести присягу масонскому Временному правительству. В к. 1917 арестован большевиками за протесты против иудейско-масонской революции. Преданный суду революционного трибунала, он громогласно исповедует со скамьи подсудимых свои убеждения, за что приговаривается к пяти годам принудительных работ. “Я был верен моему царю в счастье — тем более остаюсь ему верен в несчастье. Голова моя может скатиться на вашей плахе, но перед революцией она никогда не преклонится. Иду всегда путем прямым, единым. Как мне велит Господь и Государь”.

В книге “В плену у обезьян” (1918), написанной Винбергом во время заключения в советской тюрьме, впервые прозвучал призыв к национальному возрождению как единственно победному оружию против иудейско-масонской революции. “Ныне потоками проливаемая кровь, — писал Винберг в 1918, — ляжет на палачей и неизбежно приведет к расплате, от которой им уйти будет некуда. Россия переживает еще свой десятый Термидор. Многие из палачей, ныне злобно торжествующих во славу кровавого Израиля, в борьбе за власть будут беспощадно уничтожены своими же товарищами. Победит Народность. И не только в России, но и в тех других государствах, которым вскоре предстоит пройти через те потрясения, что и России. Из недр народных явятся еще никому не ведомые вожди, глашатаи идей национально-народных, и они, а не иудо-марксисты, не золотой и красный интернационал, не масонские гроссмейстеры и не Сионские тайные мудрецы — пойдут во главе отрезвевших масс”.

Винбергу удалось вырваться из советской тюрьмы и уехать в Киев, где во главе 2-го отдела Дружины графа Келлера он ведет борьбу с бандами масона Петлюры, чудом избегает расстрела от рук бандитов.

Из Киева Винберг уезжает в Германию. В Берлине он издает антимасонский журнал “Луч света” и газету “Призыв”. В “Луче света” он публикует привезенные им из России Сионские протоколы, мало кому тогда известные за границей. Его усилиями эти протоколы появляются на немецком и др. языках.

Основные труды Винберга: “В плену у обезьян”, “Беседы с ближними”, “Меднолобые”, “Крестный путь”, “Страх пред грядущим возмездием”.Ф. Винберг

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ. Часть первая КОРНИ ЗЛА

Второе издание

МЮНХЕН 1922 год -(Санкт-Петербург София) 1997 год

Считаю приятным для себя долгом выразить сердечную благодарность моему дорогому другу. П.Н. Шабельскому-Борк за его ценное и большое содействие в издании моего труда.

Ф. В. Винберг

В те дни, когда нет Царя, и когда, под игом своих еврейских владык, так страшно страдает Русский народ, славному Прошлому Святой Руси, благоденствовавшей под Скипетром и Державой Династии Романовых, свой скромный труд посвящает АВТОР

И камни возопят от вашего злодейства,

Вас грозно обличит правдивая судьба:

За низость ваших чувств, за подлость фарисейства,

За клеветы восставшего раба...

Еще недавно так пред Ним склонялись вы,

Клялися вы Его до гроба защищать,

И за Царя, Вождя, Хозяина России,

Вы обещали жизнь безропотно отдать.

И где же, где слова, где праздные обеты,

Где клятвы верности, присущая войскам?

Где ваших праотцев священные заветы!

Обманутый, Он твердо верил вам...

Он, ваш исконный Царь, прямой и благородный,

В своей душе Он мог ли помышлять,

Что вы готовитесь изменой всенародной

России честь навеки запятнать!

Предатели, рожденные рабами!

Свобода лживая не даст покоя вам:

Зальете вы страну кровавыми ручьями,

И зарево огня пройдет по деревням.

Пройдут века, но подлости народной

С страниц Истории не вычеркнуть года.

Отказ Царя, прямой и благородный,

Пощечиной вам будет навсегда)...

С. Бехтеев.

Глава 1 Суд Божий. За что так страдает русский народ. Залог его спасения.

----------------------------------------------

"Се, оставляется вам дом ваш пуст". Луки XIII, ст. 35.

Я уже давно задумал написать эти строки, посвященные описанию страданий и мук, претерпленных нашими Страстотерпцами, Праведниками и Мучениками, Государем Императором Николаем Александровичем, Государыней Императрицей Александрой Федоровной и их Августейшими Детьми.

Но, в течение долгого времени, я малодушно откладывал сроки, когда решусь, наконец, приступить к этому труду, ибо мне было невыразимо тягостно и больно сосредоточить свои мысли на теме, с которой связаны самые мрачные и горестный воспоминая и думы всей жизни.

Когда то, читая о французской революции и о страданиях Королевской Семьи, могли ли мы думать, что и нам придется жить среди ужасов не меньших, а пожалуй и тягчайших, во всяком случае подобных тем, которые были пережиты Французами-современниками той революции, предтечи нашей; что и мы, как все честные и верные французы того времени, воочию увидим и испытаем бурю разнуздавшихся страстей народа-предателя своего Государя и своей Родины, в омут развращения, озверения и злобы дошедшего до низин нравственного падения, как и обезумевшие, одичавшие и остервенелые французы 1793-го года.

Та же печать сатаны отмечает в обеих странах, в сходные моменты их существования, злодеяния обоих народов.

Сердце обливается кровью каждый раз, когда представляются картины страшных мучений и издевательств, какие привелось вынести нашему многострадальному Государству, и Его Семье за время революционной вакханалии.

Воистину справедлив Гнев Божий, поразивший страну, виновную в величайшем преступлении — в измене своему Монарху, восприявшему Власть по Воле Господней, Милостью Божьей.

Тот, кто умеет проникновенно видеть духовным взором, кто понимает силу и значение Таинства Миропомазания и чувствует неразрывную связь между Царем и народом, которая, санкционируя историческую преемственность, невидимо образуется силой этого Таинства, тот знает, почему теперь так страдает русский народ...

Ныне свершается Суд Божий... Огню и мечу предана Россия, потоками крови и слез залита она. Кажется, что мрачной памяти вершители всех прошлых русских смут, Тушинский вор, Стенька Разин, Емелька Пугачев и другие восстали из своих могил, чтобы снова терзать нашу Родину своими злодеяниями, и воплотились во всех этих Керенских, Лениных, Брешко-Брешковских, Троцких, Зиновьевых и прочих вождях еврейской революции.

Кровь заледенела бы в жилах от ужаса у того, кто только мог бы слышать злорадно-торжествующий хохот Сатаны, наблюдающего кромешную работу своих полчищ. .. Вы хотели «свобод»! Ха-ха-ха!!... так вот же вам они, эти свободы! вот вам тот рай земной, который вам обещали социалисты... Вы требовали их — так получите же: но не жалуйтесь, если они вас закабалят настолько, что жизнь ваша покажется вам каторгой...

„Земли и воли!" Так кричали вы: вот они вам. Но все, что ни даст упорный труд ваш на этой ,,землице" или в «вольной жизни» на фабриках — уже не ваше. Вы все мои ваши души проданы мне ценой ваших преступлений и злодеяний. ... Но только избранные мной будут пользоваться всеми благами жизни; лишь для них, моего избранного и возлюбленного народа, я уготовляю рай земной... Вы же — будете жить, как черви, пухнуть с голода и умирать в мучениях, со скрежетом зубовным и с проклятием на устах"...

Тяжелые думы, полны жуткого отчаяния и безысходной скорби о Родине, скрашиваются отблесками Надежды и Веры...

Мне чудится, как, пред Престолом Всевышнего, склоняются великие Молитвенники Земли Русской, в непрестанной молитве моля Вседержителя о милости для нее...

Они все в белоснежных одеждах; от Них исходит дивный, лучезарный Свет: благодетельные лучи его проникают во тьму, которой объята наша бедная Родина, и заставляют метаться и трепетать от ужаса, пред призраком неминуемой расплаты за содеянное, духов адской бездны. ..

Я верю, величие Светочи Русской Земли, что Вы не покинули родной народ свой: святые заступники наши, Вы, как и встарь, вымолите у Господа прощение и оставление грехов наших.

Благоверный Князь Александр Невский!... Твою память особенно чтит русский народ, который в песнях своих, сохранившихся еще от старых, давно минувших времен, величает Твою доблесть и славить Твои бессмертные ратные подвиги, свершенные Тобой с мечом в руке и со Святым Крестом в сердца... Этот народ поет о том, как Ты не давал его в обиду ни ханам татарским, ни алчным чужеземцам, пытавшимся использовать ради своей корысти трудную для Русского Государства эпоху... У Твоей Раки он несчетное количество раз приносил свои горячие молитвы и всегда обретал Твою помощь и Твою защиту...

И Ты, Светильник Веры Христовой, Преподобный Сергий Радонежский, явись и вдохни отвагу в сердца русских людей для борьбы с злым началом!... Ведь, это Ты благословил Дмитрия Донского на брань с Мамаем. Ты, чудной силой молитв и вдохновенным порывом служителей Обители Твоей помог восстать почти из пепла нашему Государству в прошлое Смутное Время.. Это Ты спас Царя Петра, будущего Преобразователя России, приведя его, во время стрелецкого бунта, к вратам все той же спасительной и благодатной Твоей обители. Будь же для нас, русских людей, и теперь таким же оплотом, каким был всегда!

И к Тебе устремляются молитвы наши, великий Страстотерпец за Землю Русскую, Святой Патриарх Гермоген! В лихую пору Междуцарствия, Твой голос звучал открыто и смело, сзывая русских людей сплотиться и отстоять Родину. Мученической смертью Ты запечатлел свое великое служение России; но Твои грамоты совершили чудо — пробудили совесть народную, заставили воспрянуть духом пошатнувшийся народ.

Благослови же, будь и теперь с ним и за него!

Преподобный Серафим Саровский Ты предсказал переживаемое нами Смутное Время, прозорливыми очами своими Ты предвидел его... И мы верим, что Ты выполнишь Твое обещание, посрамишь врагов России, как внутренних, так и внешних, и восстановишь им на страх, а нам на счастье и радость, законного Государя на троне его Державных Предков.

Глава 2. Виновники и пособники.

Общая ответственность всего народа пред Государем и Родиной. Низшие классы. "Интеллигенция". Дворянство. Доблесть И. Л. Татищева. Вопиющие примеры низкодушия. Национальная чуткость низших классов и тупая беспочвенность высших. Мысли о Русской Истории в связи с отличительными чертами народного характера. Еврейская власть. Русские народные бунты. Еврейское торжество. Газета "Коммунист" о заслугах еврейства в революции. Меткая отповедь. Данные о тесной связи еврейских миллиардеров с еврейским пролетариатом. "Любопытный документ".

„Толпою устремляются они на душу праведника и осуждают. кровь неповинную". Псал. ХСIII ст. 21.

Велика ответственность русского народа за все горе, все страдания, все муки, обрушившиеся на нашего Государя.

Виноваты и преступны все сословия, все классы народа, с низа до верха, и чем выше, тем преступнее.

Но, хотя бы на низшие, темные слои народные ложилась и меньшая ответственность, тем не менее и их преступность громадна.

Я хорошо знаю психологию нашего простого народа, В массе своей, он теперь уже понял, какая совершена им роковая глупость, приведшая его отечество к пропасти. Насколько позволяет ему страх, внушаемый евреями-комиссарами, ныне властвующими над ним, он готов выкрикнуть затаенную мысль, до поры-до времени сдерживаемую, страха ради иудейского — „Отдайте нам нашего Царя!" Но, вместе с тем, он уже и теперь старается свалить с себя бремя ответственности за все содеянное, и будет и далее себя обелять от общей вины, лежащей на всех русских людях. «Мы - люди темные» — будет жалостливо рассказывать нам мужик: «что мы понимаем! Всему виноваты люди образованные, которые нас сбили с истинного пути»...

Справедливость, однако, заставляет возразить на попытки к своему оправданию, которые наверняка будут сделаны низшими классами народа. Мужику русскому нечего, сводить все дело на свою темноту и необразованность: там, где дело касается личных, корыстных интересов и вожделений, где действуют побуждения грабежа, насилия, захвата чужой собственности, использования несчастий ближнего для собственного своего, казавшегося ему таковым, благополучия, там мужик, особливо из тех, кто облекся в серую, опозоренную им, шинель „чудо-дезертира", сменившего, под патронатом Керенских и Брешко - Брешковских, бессмертной памяти нашего „Чудо-Богатыря" ~ отлично умеет тонко и расчетливо обдумать собственные свои интересы и выгоды и действовать, сообразно с такими расчетами. Темнота и непонимание начинаются для него только тогда, когда, из области личных интересов, он переходит в область идеальных и бескорыстных стремлений человечества к добру, правде и чести. Вот тогда то и начинаются и темнота, и непонимание мало-мальски высоких, альтруистических движений души.

Спора нет, что в таком крупном недочете нравственного развития в значительной степени сказывается низкий культурный уровень нашего простонародья, пожалуй также отсутствие правильного, здравого и последовательного образования и воспитания, которых до сей поры не умели обставить на подобающей высоте ни правительство, ни общество, причем вина правительства была гораздо меньшая, ибо оно всегда вынуждено было защищаться, отвлекаясь от творческого дела созидания, против антигосударственных стремлений и тенденций общества, дававшего, в лице наших народных учителей, не помощников и союзников государству, но тайных, внутренних врагов, парализовавших все благотворные мероприятия правительства в деле народной школы.

Но, вне зависимости от тех или других просветительных мер, предпринимавшихся, или не предпринимавшихся, с целью поднятая и развития человеческой и человечной сущности низших слоев народа — нельзя отрицать, что в современных нам слоях крестьянства, не говоря уже о рабочей среде, необходимо учесть сильнейший упадок нравственности и почти полную атрофию духовности, заглушённой самым грубым материализмом. Это явление есть прямое следствие бессовестной, развратительной, еврейско-революционной агитации, в течении более чем пятидесяти лет обрабатывавшей в определенном направлении душу народную. Результаты получились именно такие, какие нужны были жгучей еврейской ненависти и упорному, злобному стремлению страстного народа, направившего всю свою ловкость, пронырливость и изобретательность к одной цели — развращению, расслаблению и покорению России.

Вспоминая все неистовства и жестокости, проявленные нашим народом за время революционной смуты, его непреодолимую склонность к грабежу, обману, насилию, легкость, с которой он освободил себя от обязательств, связанных с данной им присягой на верность своему Государю, равнодушие и дряблую непротивляемость, с которыми он допускал разграбление, унижение и преследование своей Церкви, и посягательство на «святая-святых» каждого человека, на свою Веру Христову — чувствуешь, что этого простить и этому найти оправдание нельзя.

Так обстоит дело относительно низших слоев русского народа, всего того, что принято у нас называть «простонародьем», т. е. крестьян, рабочих, мелких ремесленников.

Но когда, по иерархической общественной лестнице, начинаешь подниматься вверх и оглядываешься на все, что, во время этого постепенного подъема, нас окружает в смысле человеческого материала, то вся ответственность, вся преступность низших классов бледнеют перед неизбытной виной, пред окаянным злодейством русских образованных классов, подло, клятвопреступно изменивших Царю своему и предавших свою Родину потоку и разграблению, превратив процветавшую, счастливую, сильную страну, обещавшую в будущем полный подъем всех своих потенциальных сил — в пустыню, в юдоль горя, слез и стенаний, безмерных страданий и лишений, в место, всеми отверженное и поверженное в прах.

Для образованных русских людей, для так называемой „интеллигенции" нашей, не найти оправдания в темноте умственной, на которую ссылается наш крестьянин и в чем он, до некоторой степени, частично, прав. Полная нравственная расшатанность, фанатическое, но совершенно беспочвенное доктринерство, тупо-упрямая приверженность к своим узким и односторонним, нежизненным теориям, честолюбие и повадка переоценивать свою собственную личность, алчность и стремление к наживе, при очень шаткой этике, зависть и неосмысленная злоба, отсутствие или слабое развитие национального чувства и сознания своего национального достоинства, самомнение и верхоглядство при слепом и дряблом подчинении книжным фразам и ораторским приемам и передержкам ловких дельцов и политических шулеров — вот причины, вследствие которых, вместо того, чтобы быть опорой и поддержкой своей родной, национальной государственности, русское образованное общество, без всякого сопротивления, поддалось обманам и хитрым уловкам еврейского заговора и, бессознательно служа интересам заклятых врагов не только своего собственного народа, но всего мирового Христианства, способствовало всемерно разрушению своей Родины и приведению ее в состоите полного развращения, расслабления и позора.

Все виноваты! И высшие дворянские круги, и крупное, и мелкое купечество, и представители науки, и служилые классы, а в особенности прелюбодеи слова, растлители мысли, многие русские писатели последних десятилетий, адвокаты, профессора: всем этим категориям русских граждан не может быть прощения в великом их преступлении.

Они в настоящее время на себе несут все бремя результатов дела рук своих. Превратившись в еврейское быдло, по воле и капризам своих властителей вынужденное влачить жалкое и презренное существование, интеллигенция наша только пожинает то, что сама, в безумии своем, в своей тупо-злобной, самоубийственной работе, посеяла. Она вся, начиная с дворянства, должна нести строгий ответ и перед Царем, и перед Родиной, и нуждается в коренной ломке всех своих начал, исходных пунктов и общих идеалов, чтобы иметь возможность стать производительным элементом и государства, и общества.

По отношению к Царю, оказались одинаково виновными и грубый зверь-солдат-красноармеец, и злобное полу-животное, развращенный до мозга костей рабочий, и эгоист-стяжатель, аморальный мужик, с одной стороны, а с другой: и ученый профессор, и мелкий интеллигент, и видный, влиятельный финансист и средний купец, и мелкий торговец, и крупный земец и какой-нибудь безвестный бухгалтер- на всех ступенях иерархической лестницы современного общества измена, предательство и беспринципный оппортунизм торжествовали победу над редкими проявлениями верности, чести и честности. Раболепство, лесть, усердные изъявления преданности, любви и готовности к самоотверженной службе, курящимся фимиамом окружавшая Престол нашего Царя, пока Он пребывал в силе и могуществе, немедленно по падении внешнего могущества, хотя одновременно росли Его могущество и величие духовные, — сменились злобой, ненавистью, клеветой. Государю и всей Семье Его Величества пришлось испить до дна чашу страданий, для Русского Царя русским же народом наполненную. Применены были всевозможного рода мучительства, нравственные истязания, преследования и оскорбления всего того, чему так еще недавно поклонялись, иногда притворно, но чаще искренно, из рабской угодливости. Во всей своей отвратительности сказался хам, низко кланяющийся силе, но отворачивающийся от ее, когда личная польза и выгода указывают его душонке другие пути к новой власти и к новой силе.

„Благородное Российское Дворянство", может быть, дало меньше примеров предательства и измены в активном -смысле. Однако, хотя бы и реже, но примеры такие были, начиная с Родзянко и многих других, и этих примеров совершенно достаточно, чтобы каменной глыбой лечь на совесть и несмываемым пятном на честь дворянства, больше всякого другого сословия или класса обязанного и честь свою, и совесть, в отношении верности Присяге, оберегать от малейшего нарекания. Притом же, если, сравнительно, меньшая часть русского дворянства решилась активно выступить на путь бесчестия, — то пассивно, компромиссами малодушного и дряблого попустительства, оно несомненно себя обесчестило.

Равнодушию и трусости широких слоев русского общества, выказанным по отношению к низостям, подлостям, изуверству и несправедливости, творившимся революций, и даже по отношению к неслыханно гнусному и жестокому образу действий касательно Царя и Его Семьи -к этим грехам русского общества имеет близкое соприкосновение и русское дворянство, в те страшные часы не понявшее, или вернее не желавшее понять, чего долг чести и верности от него требовать. В те страшные часы Царь и Семья Царская остались одни среди взбаламученного моря народного, и, как священные жертвы искупления, на Себе понесли тяжесть кары за преступления и низость нравственно павшего и развратившегося народа.

Позже, как и все, дворянство приняло и на себя удар обрушившегося на России губительного бедствия. Но в самом начале революции, а в особенности в эпоху, революции предшествовавшую, оно бездействовало, а затем и пряталось, ошеломленное и растерянное, забыв о дворянском долге и дворянских традициях, забыв об обязанностях службы Престолу и погибавшей Русской Государственности. В лучших случаях, оно попряталось в более или менее безопасных углах России и заграницы; а в худших — приспосабливаясь к новым условиям жизни и к „новому начальству" из обрезанного племени, оно держало себя несравненно ниже французского дворянства XVIII Века.

И французское дворянство не сумело предотвратить удар революции, того же иудейского наваждения, как и наша. В подготовительный к революционному взрыву период, и оно было виновно в потакании сочувствии многим теориям и рассуждениям, казавшимся привлекательными сквозь призму ловко-обманчивой софистики. И оно, вялостью исполнения своего государственного долга, во многом содействовало возбуждению общей неудовлетворенности и шатанию умов и нравов. Но за то, когда разразилась гроза, французское дворянство поняло и восчувствовало категорические требования чести, не изменяло своим традициям, обязанностям и верованиям и стойко, гордо умирало под ножом гильотины, использовав, по мере возможностей, все средства для спасения я своего короля от лютой участи, уготовленной масонским заговором.

Работа масонско -еврейских организаций, с вившая себе прочные гнезда во всех слоях русского общества, шла планомерно и неуклонно к своей цели, заключавшейся в том, чтобы возможно глубже посеять в умах недоверие, разочарование, неудовольствие и злобу по отношению к Государю и к окружавшим Его Престол ближайшим Царским Помощникам Работа эта увенчалась настолько крупным успехом, что даже в высших кругах дворянства, особенно в высшем Петербургском обществе, развивалось и росло неприязненное отношение к Государю и Государыне. Некоторая часть этого высшего общества, всем своим благополучием обязанного Русским Монархам, как скверная базарная баба, занималась сплетничеством, клеветой и распространением всевозможных тенденциозных слухов, клонившихся к тому, чтобы уронить возвышенность и чистоту монархических идеалов.

Эти сплетни и эта клевета сверху спускались вниз и уже по всей России разносили тлетворный отзвук злобы и лжи, разрушавший весь нравственный, политический и религиозный уклад миросозерцания простого народа и готовивший легкость наступления страшной катастрофы.

Самое ужасное, самое преступное во всей этой адовой работе было то, что все слухи, все сплетни, так охотно разносившиеся из дома в дом и из города в город, из тыла в действовавшую армию, были сплошь основаны на лжи, на передержках, на подлогах и на клевете. В этом смысл в создатели «освободительного движения», евреи-масоны или масоны-евреи, с давних пор признаны тонкими знатоками психологии каждого народа, к которому присасываются, как вампиры, с удивительным искусством умеющими распространять по стране клевету и подтасовку истины, ради достижения своих специальных и специфических целей, в корне противоположных, выставляемым ими гуманитарным идеалам, на которые ловится глупая толпа человеческая, как неопытная рыба на удочку опытного рыбака.

Родовое русское дворянство бесспорно виновато в той пассивности, с которою встретило революции. Но некоторым, вину смягчающим, обстоятельством служить для него то, что все его наиболее энергичные, молодые силы были отвлечены войной. Почти все дворяне были на фронте, или в качестве активных бойцов, в рядах армии, или уполномоченными Красного Креста и в прочих должностях, связанных с потребностями действовавших армий. Только старые и дряхлые не были вовлечены в интенсивную работу, поглощавшую работников целиком.

Это обстоятельство сыграло на руку революционерам и в некоторой степени уменьшает ответственность нашего рядового дворянства, при обвинении его в измене и предательстве. Однако нельзя не признать полной неподготовленности русского передового сословия, отсутствия в нем солидарности, сплоченности и организованности. Если б эти качества имели силу действия еще до революции, если б не единичные лица только, сознавали приближение опасности, но целые объединения, связанные между собой и с правительством, группы, то весьма возможно, что страшная, наносная беда была бы предотвращена. Против энергичной, всюду проникавшей революционной пропаганды необходимо было противопоставить не менее энергичную, широко разветвляющуюся и умную, сплоченную деятельность всех верных и честных сынов России, и дворянство русское, чтобы быть на высоте своего названия «передового сословия», должно было взять на себя этот почин. Ныне, не исполнивши своего государственного долга, не подписало ли оно, своим бездействием, себе смертного приговора, по крайней мере для прежних форм своего существования?

Верность такой мысли подтверждается тем соображением, что даже такая запоздалая, но жизненная организация, как „Союз земельных собственников", возникшая уже во время «Керенщины», т. е. тогда, когда развал России был уже предпринять в широком масштабе, когда, следовательно, никакая плотина не могла остановить потока разбушевавшихся страстей народных, эта организация тем не менее стала глубоко пускать свои корни и, разрушенная большевистским напором, несомненно восстановится и будет иметь в будущей России серьезное, а может быть и могучее, влияние.

Вот, что значит - организация и объединение, солидаризация общих интересов!

Если б наши общественные силы и раньше, пока еще не грянул гром, относились к вопросу о своей организации менее пассивно, можно было бы избегнуть большей части наших бедствий. Но когда, с одной стороны, было тупое, фанатичное, злобное и беспочвенное революционное «подполье», а с другой тупая же, сонная, ко всему, кроме самих себя, равнодушная, апатичная «обывательщина» -чего можно было ожидать?

Эта «обывательщина» предоставляла свободное действие тем, кто умел быть сильным, пронырливым, властным упорным и решительным в прокладывании своей дороги. И потому на все наши беды, а главным образом за все, претерпленное нашим Государем, всецело падает ответственность на те высшие общественные круги русские - на членов „государственной думы" и лиц, так или иначе причастных к «общественной говорильне», на земские организации, насквозь пропитанный самой беззастенчивой революционной пропагандой и вполне находившаяся под жидовско - кадетским влиянием, и на значительную часть петербургского общества. Все они, болтовней, сплетнями и пошлым, толстокожим непониманием политическая положения момента, так много содействовали тому, что вокруг священных, чистых имен Государя и Государыни росли целые легенды, сотканные из лжи и клеветы, подготавливавшие крушение тех заветов и идеалов, которыми жила Россия, была сильна, счастлива и непреоборима для тайных происков самых злостных врагов ее.

Мне было тяжело высказать такой резкий отзыв о сословии, к которому сам принадлежу; но думаю, что, если вообще в каком бы то ни было литературном труде автор обязать зорко следить за собой, чтобы в мнениях своих не выказать пристрастия или лицеприятия, то тем более в этом повествовании о претерпленных Царем нашим муках. Когда верноподданный описывает события, имеющие касательство к Царю, он должен особливое внимание обращать на то, чтобы, с одной стороны, искренно и добросовестно изображать правду такой, какой она ему, по крайнему разумению, представляется, а с другой стороны - никого не щадить из людей, кажущихся причастными к величайшему государственному преступлению, когда-либо совершенному.

Когда я писал выше о том, что часть дворянства, после переворота, обратилась в сторону революционных сил и проявляла склонность предложить свою службу «новому начальству», предо мной, в воображении, витала благообразная фигура некоего графа, бывшего Командиром Собственного Его Величества конвоя. Этот граф, в памятные первые дни Марта 1917-го года, явился в кабинет к Государю Императору и просил у Его Величества разрешения поехать в Государственную Думу являться „новому начальству", Он даже и не догадался, если уж хотел таким образом увековечиться в своей жалкой роли, что лучше было бы ехать ему и к Керенскому, и к «Бабушке Брешковской», и к кому бы ему не заблагорассудилось, не беспокоя Государя в те бесконечно тяжелые дни и не давая нашему Царю нового тягостного впечатления.

Презрительным взглядом Государь оглядел вытянувшегося перед Ним дисциплинированного, исправного служаку, занятого поисками «нового начальства»,и ответил - «идите!»...

Однако, но одни такае тягостные воспоминания остаются в памяти относительно поведения русских дворян. Припоминается и другой случай.

Когда был решен революционными проходимцами отъезд Государя Императора в Тобольск, Керенский, сообщив об этом решении Его Величеству, спросил, кого Ему благоугодно избрать в Свою Свиту. Было отвечено, что Его Величеству будет приятно иметь при Себе генерала Илью Леонидовича Татищева.

Керенский, с „величественно-милостивой", любезной улыбкой, объявил генералу Татищеву, что назначает его сопровождать Государя. Тотчас же он и получил должную отповедь. „Господин Керенский", - сказал Татищев -,,знайте раз навсегда, что вы для меня совершенно как бы не существуете, и никакие ваши назначения для меня недействительны"... „Так как же так" — залепетал растерявшийся нахал: „ведь, это Государь на Вас указал"...„Вот это — уж другое дело, господин Керенский, — желание Государя Императора для меня - закон, а потому я сочту за честь и счастье волю Его Величества исполнить".

Воспоминание о благородной гордости, выказанной достойным представителем старого исторического имени, навевает чувство отрады и удовлетворения, дает отдых от всех актов малодушия, низости и подлости, которые пришлось, в революционную пору, наблюдать в таком громадном количестве.

Этот Рюрикович дал пример всему русскому дворянству, как следует вести себя человеку, верному заветам чести не только на словах и в то время, когда все идет благополучно, но и в самых трудных условиях трагически обернувшейся обстановки жизни.

Если б у Русского Царя было больше таких дворян, как Татищев, то не только не смогла бы революция оказать своего губительного действия на нашу Родину, но самой революции не было бы...

От этого отрадного воспоминания приходится опять вернуться к действиям не людей, но людишек, не понимающих ни чувства чести и верности, ни собственного достоинства, ни того категорического императива дворянского кодекса, который выражается двумя словами — »Nоblessе oblige!»

Когда временное правительство утверждало свою немощную власть над Россией, многие наши дипломатические представители заграницей покинули свои посты, одни вольной волей, другие -неволею. Некоторые же остались: кое-кто — машинально, а кто готовый за милости и щедроты служить кому - угодно, без разбора и убеждений.

В Копенгаген представителем революционной России оказался носитель старого дворянского имени.

Там имеется русская православная церковь, собственность Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Федоровны, построенная в Бозе почившим Императором Александром III. Церковь была украшена Императорскими коронами, дипломатический представитель господина Керенского поспешил выказать свое усердие перед новым начальством и приказал отломить эти короны, что и было исполнено, несмотря на то, что церковь была собственностью Ее Величества Государыни Императрицы, и что в своем поступка достойный дипломат, находясь в безопасности заграницей, не мог даже оправдываться трусостью или, выражаясь деликатно, чувством собственного самосохранения, как то бывало в Петрограде с разными чиновниками, или с генералами, украшавшими себя красными бантами из страха перед революционной чернью.

Если нельзя иначе, как с чувством глубокого негодования, относиться к действиям и поступкам простолюдина, во время революции выказавшего чувства, по жестокости и свирепости могущие быть под стать лишь лютому зверю, то каково же должно быть отношение к людям образованным которые, поддавшись общему революционному психозу, да к тому же стараясь возможно выгоднее устроиться при новых порядках, только тогда стали постепенно отворачиваться от революции и последствий ее, когда их собственные, шкурные интересы начали страдать и подвергаться посягательствам и насилиям.

Таким образом, в большинстве случаев, не идейные мотивы толкали наших интеллигентов в ряды контрреволюции, не страстное желание спасти замученную и загубленную ими же Россию, но почти исключительно практические соображения, основывавшиеся на грубом эгоизме и личных расчетах.

По-видимому, в настоящее время простой народ начинает искренно и глубоко раскаиваться в совершенных злодеяниях; крестьяне уже понимают, насколько велико преступление, допущенное ими в отношении попранной и разоренной Родины, а также и вообще в отношении нарушенных этических, жизненных требований. Настроение крестьян, особенно в Великороссии, определенно контрреволюционное; отовсюду раздаются требования о возвращении России Царского Престола, ибо народ инстинктивно чувствует, что только на этом пути может найти погибающая Россия свое спасете.

Повсюду, во всех центральных губерниях, вспыхивают восстания против еврейской власти, водворившейся на развалинах былого могущества великой империи. Растет религиозное движение. Народ кается в своем богоотступничестве и в глубоком нравственном падении, до которого доведен общими стараниями целого сонмища агитаторов из интеллигенции, работавших под невидимым и обыкновенно несознававшимся водительством и управлением евреев.

Все то, что было сделано интеллигенцией, в смысле приведения русского народа в скотское состоите, нужное для успеха и торжества уже давно подготовлявшейся революции, идет теперь на смарку, ибо народ, могучим сдвигом вправо, возвращается к Церкви Христовой, к Царю, к старым устоям русской государственности, к своим патриотическим и национальным идеалам. Все эти чувства либеральная интеллигенция наша упорно пыталась совершенно вытравить из души народной. Ничего не давая взамен разрушенного храма Веры и идеализма, сами интеллигенты подготовили, себе на гибель, того злобного и дикого зверя, который, в лице красноармейцев, деревенских комбедов, рабочих, смертным боем стал платить своим учителям за сатанинскую науку, ими преподававшуюся, и, насколько мог, уничтожил представителей образованных классов так основательно, что результаты этого истребления буржуев, в течете многих десятилетий, будут оказывать вредное влияние на нашу страну, и без того бывшую бедной просвещенными, культурными силами.

В то время, как простой народ наш, отрезвившись от революционного угара, начинает уже проявлять и чутье государственности, и государственный разум, в то время, как он инстинктивно, центробежным стремлением, возвращается к творческому усилию воссоздания своего государства — развратившая и обессилившая его интеллигенция, в полной слепоте и несознательности своей тягчайшей преступности, как только начинает освобождаться от беспощадного большевистского ига, как только, под спасительной сенью добровольческих армий, их трудами и самоотвержением, снова начинает себя чувствовать в безопасности, так тотчас же, «ничему не научившись и ничего не забыв», снова самодовольно поднимает голову, снова уходить в дебри партийных программ и партийных умозрений, снова на все лады возобновляет либерально-беспочвенную болтовню и сеет партийные раздоры там, где, для спасения и воссоздания Родины, необходимы объединение, сплочение и общая, дружная, энергичная работа, устраняющая все последние потуги беспомощного и немощного доктринерства вносит в живое и светлое дело мертвечину своих трафаретных программ.

Еврейство, за последние годы так много преуспевшее в деле порабощения России, снова имеет в своем распоряжении послушного агента, русскую интеллигенцию, снова готовую пожертвовать всей будущностью нашей возрождающейся государственности ради ублажения своей беспочвенной идеологии.

При такой интеллигенции, являющейся настоящим внутренним врагом своей Родины, приходится снисходительнее отнестись к зверству и противогосударственным инстинктам, проявленным темным, необразованным народом при таких вожаках, становится понятным позорное падение народа, лишившегося единственной опоры - своей законной, исторически сложившейся, национальной Государственной Власти.

И благо этому народу, если окажется действительно серьезным и устойчивым новое его движение по пути покаяния, искупления и очищения...

Признав, что в большой доле ответственность за катастрофу, обрушившуюся на нашу Родину, несет на себе, в своем целом, весь русский народ, мы этим, однако, не разъяснили сложного вопроса о том, как могло случиться, что этот же народ, который создал свою могучую Империю, сам же ее и разрушил? Почему создалось такое положение вещей, при котором указанные нами «виновники и пособники» так глупо оказались самоубийцами? В большой степени повлияли посторонние, наносные влияния, о которых будет указано ниже; но для этих влияний каким же образом оказалась такая благоприятная почва в сильном и могучем государстве? Разъяснение этого вопроса мы найдем в нашей истории и в некоторых характерных, самобытных особенностях русского народа.

Разбираясь еще в первых страницах нашей Истории, мы подмечаем одну характерную черту, на которую иностранцу, да и большинству Русских, так мало понимающих свою собственную судьбу, должно обратить особливое внимание, если хотят действительно добросовестно и проникновенно уразуметь русский народный характер и правильно, беспристрастно судить о той трагедии, которую, слава Богу уже в «последнем ее акте», переживает Россия: ибо эта черта показывает себя всегда, во все времена и эпохи существования нашего отечества.

Изучая зачатки нашей государственности, стародавние времена правления первых Рюриковичей, мы замечаем, что русский народ чрезвычайно быстро и охотно подчиняется власти каждого энергичного, волевого представителя нашей старой Династии, причем, под действием такого самодовлеющего правления, русские люди выказывают незаурядный качества умения приспособляться к велениям и требованиям свыше и применять к жизни свои потенциальные способности и таланты, которыми, опять таки в потенциальной относительности, Господь Бог этот народ не обидел. При наличии у кормила правления обаяния, и страха. Власти, все русские силы сосредоточиваются вокруг такого центра и дают тому, кто способен в себе самом олицетворить всю действенность власти, широкое поприще для использования их на дело государственного строительства.

При наличии действенной, единоличной власти, доверчивая покорность и подчинение высшему авторитету, санкционированному и общепризнанному, делают то, что мягкая, вялая, женственная природа славянского, по коренным источникам своим, племени, неспособного к самостоятельной активности, совершенно лишенного стимулов и факторов самодеятельности, по указаниям свыше, приобретает и нужную энергию, и упорство, необходимый для преодоления многообразных препятствий, встречающихся на пути эволюции, последовательного, постепенного шествия нации к заветным идеалам своих исторических предначертаний.

Вспомним способ, каким Русь той зачаточной эпохи стала христианской.

Приняв сам Христианство, Владимир Святой решил окрестить весь свой народ и начал со своего «стольного города» Киева. Приказано было собрать жителей на берегу Днепра, и все Киевляне были приобщены к Христианской Вере но общему приказу, причем, в громадном большинства, все совершили этот великий акт очень покорно и, можно сказать, апатично, или вернее — чисто формально. Более или менее серьезных столкновений с защитниками веры предков не было: летописцы отмечают только несколько исключений, единичных.

Но также, только в единичных случаях было вдумчивое отношение к совершавшемуся Таинству. Это обращение, как легко оно было воспринято, так и оставалось поверхностным, представляя для массы населения только обрядовую сторону религии, без проникновения в ее смысл; в течение очень долгого времени, около столетия, если не больше, а пожалуй, если присматриваться, то и гораздо дольше, русский народ в глубине души оставался язычником, наивно перемешивая старую веру с новой и смущая таким соблазном, своих священников и наставников.

По примеру Киевлян, таким же образом происходили и упрощенные церемонии обращения в Христианство и в других русских городах, причем против сопротивлявшихся были посылаемы карательные отряды под предводительством княжеских бояр, которые быстро приводили к повиновению. Сохранилась народная поговорка того времени: «Добрыня крестил мечом, а Путята - огнем».

Надо оговориться, что, для действительного укрепления в народе Христианской Веры, и Владимиром, а особенно Ярославом Мудрым, проводились многие просветительные мероприятия. Строились школы для духовенства; наиболее выдающиеся представители духовенства выдвигались на видную, активную роль в государстве; покровительствовали свыше и содействовали построению церквей и основанию монастырей. Но все это происходило уже после того, как народ, чисто механически и удивительно покорно, был приведен к новой Вере. Знаменитые подвижники Христианского благочестия, монахи, схимники, чтимые Православной Церковью Святые, известные своей проповеднической или административной деятельностью высшие Иерархи — все это уже явилось в последующие годы после того, как народ, выражаясь по современному, чисто бюрократическим путем был обращен в Христианство иноземными, греческими монахами, которых язык не был понятен обращенным, и которые сами вначале не понимали языка своей паствы.

Примеры, подобные этому, повторяются и в последующие эпохи. Так же апатично и с философской покорностью, потеряв доверие к единой власти Великого Князя, — фактически к тому времени и не существовавшей, ибо эта власть была подточена междоусобицами и раздорами удельных Князей, — народ подчинился татарскому игу; и во имя освобождения от этого ига он дружно ополчается тогда, когда окрепшая власть Московского Князя его призывает к этому подвигу отстаивания своей самостоятельности. И таким же образом, гораздо позже, уже в самом конце XVI Века, этот же народ переходить в крепостное состояние. Правда, наиболее энергичные сыны народа пассивно протестовали против этой военной и фискальной реформы, уходя в леса, в разбойничьи шайки и положив основу образованию на окраинах государства казачества, по существу своему, несмотря на бунтовщические склонности своего населения, наперекор, казалось бы, здравому смыслу, всегда стремящегося к подчинению Русскому Государю.

Еще позже — скрипя сердце, показывая кулак в кармане, народ пошел туда, куда его вела железная воля Чудотворца-Исполина, и нехотя, но усердно помогал Петру в его реформах. Это испытание было горше всякого другого, ибо ни к чему не питает такого отвращения ленивый, рутинный характер русского человека, как к новшествам и к необходимости напряженно и систематично работать, хотя работать он может и умеет, если бывает к тому принужден внешнею силой. И тем не менее, недовольство народа, особенно высших классов, дальше единичных, трусливых, запрятанных в глухое подполье, заговоров, не пошло: видно, пример стрельцов оказался поучительным предостережением.

Да и вообще, по правде сказать, в истории, кажется, нет таких примеров, чтобы личностям, подобным Царю Петру Алексеевичу, народ не подчинялся. Совершенно верно заметил один французский писатель, уже нашего времени, что «dе tout temps еt dans tous les peuples, les revolutions nе se leverent jamais contre un regime, mais contre la desorga-nisation, degenerescence de се regime»... Поэтому не при Людовиках Четырнадцатых, Петрах Великих и Николаях Первых сокрушаются государства под взрывами революций, но при Людовиках Шестнадцатых и Николаях Вторых, при Государях особенно гуманных, пламенеющих любовью к своим народам, ради их блага жертвующих всеми своими Державными интересами. Ни наш народ и никакой другой, кажется нам, не понимает тех, кто его слишком явно любит, и не ценить этой любви. Любовь к Своему народу Помазанник Божий может проявлять только в тиши своей опочивальни, коленопреклоненный пред святою иконой, в горячей молитве о даровании счастья и благоденствия народу, Богом ему врученному.

Иваном Васильевичем Грозным народ русский дорожил; «жалел» его и любил; державной воле его покорялся охотно, хотя чрезвычайной лютости его правления и не сочувствовал. А против сына его, Федора Иоанновича, святого, не слабоумного, как многие ложно его себе представляют, но именно святого — тот же народ бунтовал. Петра Великого народ крепко боялся; уважал и, даже, ценил; в большинстве своем, даже пожалуй и любил; во всяком случае, гордился им и, с ропотом на непосильный, как казалось, тяготы, но покорно за ним шел. А Николая-Первого, Царя-Рыцаря, народ обожал...

Так дело обстоит всегда, когда народ русский, в полном составе, — и высшие, и низшие классы, — чувствует над собой действие сильной государственной власти, единоличной и традиционной, владеющей доверием и почитанием народа.

Но как только, под влиянием тех или других причин, ослабевает эта власть, источник порядка, законности и единения России; как только народ перестает ощущать признаки ее действенного попечения и категорических, а подчас и грозных, требований, так тотчас этот народ преображается. Над инстинктом государственного самосохранения берут верх хаотические начала анархии, произвола, насилия и общего разложения. Кровь скифов, далеких предков, кровь разъединенных и так постоянно взаимно враждовавших славянских племен, населявших никогда российская равнины своими разобщенными друг от друга общинами, начинает сказываться в потомках, с легким сердцем разрушающих могучее, потом и кровью созданное, дело целого ряда труженических поколений, и губящих все основы государственного единства, которое как по швам расползается на составные части, и не только на составные, но дает трещины в самых плотных, неотъемлемо единых частях своих.

Надо вникнуть внимательнейшим образом в смысл этой характерной особенности русской народной души. Под предводительством верховной, единоличной власти, уполномочивающей своим доверием власть низших, подчиненных инстанций, русский народ, одаренный от природы смышленостью, острым разумом, работоспособностью и более того — талантливостью и восприимчивостью, но лишенный начал и стимулов активной самодеятельности — при этих, ему естественных, условиях вполне заслуживает признания своего равноправия среди других великодержавных народов; ибо, под импульсами власти, он достигает великих результатов не только в упрочнении своей государственности, но и в области мировых, культурных и цивилизационных дерзаний.

Но вне этой власти, когда ему приходится действовать в условиях собственной самодеятельности каких бы то ни было классов и групп, этот же народ оказывается или апатичным, покорным «быдлом» в руках любого авантюриста, или дикой, зверски свирепой, бессмысленно злобной, противообщественной и противогосударственной силой, с тупым сладострастием врожденной преступности уничтожающей свое собственное государственное и национальное бытие. Тогда на исторической арене появляется «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», по меткому определению нашего великого Пушкина. Тогда грозные раскаты безудержной злобы народной, черпающей свои источники в далеких пережитках древних, хаотических инстинктов, далеко распространяют разрушительную стихию катастрофической бури. Тогда проявляется специально русский народный, болезненный припадок, который ставить в тупик недоумевающего иностранца и побуждает его искать логические причины и достаточные для такого бешенного взрыва основания именно там, где, как раз наоборот, кроются действительные устои народа, обеспечивающие ему культурное существование и безопасное соседство для соседей.

Мы не будем останавливаться на том, насколько правдива история призвания первых русских князей. Принимая это объяснения начала образования объединительной русской государственной власти даже только как легенду, чрезвычайно любопытно и многозначительно то обстоятельство, что создалась именно такая характерная легенда.

«3емля наша велика и обильна, но порядка в ней нет: придите княжити и володети нами».

Так говорят русские выборные люди иностранцу Рюрику, призывая его, вместе с его иноземной дружиной, водворить порядок там, где собственными силами не умеют управиться. Во многих странах история происхождения династий связана с более или менее достоверными легендами. Бывали случаи, когда монархом страны становился народный избранник, как было и у нас, при утверждении Династии Романовых (хотя это уже не легенда); или наследник, по родству с угасшей династией, преемственно достигал престола; или, наконец, завоеватель, подчиняя своей власти побежденную страну, утверждался на престоле и основывал царственную линию своего рода.

Но никогда не приходилось ни слышать, ни читать, чтобы в другой стране,(*) кроме нашей, существовало бы предание, будто бы выборные лучшие и опытнейшие люди этой страны, изверившись в возможности собственным укладом достигнуть на своей родине порядка, организованности, благоустройства и законности, ехали в чужие края и мирным путем, простым соглашением, просили иностранца принять бразды правления в дотоле ему чужой и чуждой стране.

Входя в состав народного эпоса, исторические легенды, особенно такая, как наша, увековеченная добросовестным пером монаха — летописца, выражают собой всегда некую истину, если не вполне ясно представляемую, то угадываемую, если так можно выразиться, народным подсознанием.

1) Польша со своим народным характером, являющимся отрицанием всех начал государственности, — в счет не идет.

Эпизод призвания Варягов чрезвычайно ярко отмечает все ту же черту мягкой и вялой народной души: вялой в отношении инициативы в каждом акте производительной, творческой самодеятельности.

С таким мнением о русском народе, нас только отчасти поняв, будут, вероятно, совершенно согласны господа евреи, и такая общность взглядов должна бы быть нам очень лестной,. ибо, по настоящим временам!, владычества ,,избранного" племени, еврейское мнение есть вместе с темь и общественное мнение.

Пожалуй, господа евреи могут нам сказать, следующее.

„Наконец то гои начинают приходить к тому, что признают логичность и необходимое благо наших действий. Мы давно уже учли характерное свойство русского народа, о котором вы упоминаете, и соответственно тому и действовали, стараясь, исподволь, возможно полнее захватить влияние на вашу интеллигенции, ибо знали, что когда эта интеллигенция, совместно с нами развратив рабочую среду, постепенно развратит и вашу армию, а затем, своевременно использовав случаи, поможет нам фактически овладеть властью в государстве, то мы живо овладеем и всем народом вашим, во славу и на пользу Израиля, во славу нашей „Алитъ". («Аlliance Israelite Universelle.»)

Так и случилось. Мы теперь дали вам умных, ловких и строгих евреев правителей, и посмотрите только, как послушно и беспрекословно им повинуется весь русский народ, хотя держать они его в рабском и голодном состоянии. А все-таки пикнуть не смеет этот порабощенный народ, с тех пор как сжат в железных тисках нашей власти, и все покорно исполняет, что бы мы ни приказали. Такого повиновения ни одна, самая дисциплинированная, армия никогда не знала: правда, в награду мы позволяем пограбить и поворовать безнаказанно...

Уж на что для каждого человека религиозные верования составляют святыню его души, к которой все. правители всегда относились с особливой бережностью, опасаясь оскорбить и смутить самые заветные чувства каждого. А мы — так уверены в силе нашей власти, что и перед такими опасениями не останавливаемся, тем более, что мы всегда затаенно, но пламенно мечтали о том, чтобы получить возможность оскорблять и насиловать святыни вашей, ненавистной нам, Веры.

Так вот говорили же, что народ русский — солдат, крестьянин, купец, дворянин — все, будто бы, очень привержены к своей Вере. Называли вы даже свой народ народом-богоносцем", а французы от умиления закатывали

глаза к небу и превозносили „I'ame mystique slave" (ну и показал же им Микула Селянинович свою,,ame mystique"!) А мы, твердым осуществлением нашей власти, довели вашего,,богоносца" до того, что, по приказу нашего Лейбы Бронштейна, этотъ „богоносец" разрушает и оскверняет свои церкви и строить наши синагоги; расстреливает своих священников, подвертеть их истязаниям и надругательствам, сжигает их живыми и живыми закапывает в могилу.

Не это ли власть, нужная русскому народу? Не о ней ли вы и сами мечтаете, говоря о необходимости, для благоденствия России, твердой, единодержавной государственной власти?

— Нет — ответим мы: не о такой власти мы мечтаем; да не только мечтаем, но знаем, какая власть нужна России и какая, неминуемо, скоро будет. Но правы евреи, хвастаясь тем, что еврейское правительство, владеющее ныне русским государством, учтя характер и психологию русского народа, страхом поддерживая свою изуверскую власть, могло и может еще удержаться на некоторое время и докончить разграбление и разорение нашего отечества. Мы даже больше скажем: из всех правителей, когда либо распоряжавшихся судьбами России, никто так хорошо не знал и не понимал русского народа и не умел так его вести, как Иоанн Грозный, Петр Великий и... Лейба Троцкий-Бронштейн. Но да простит мне память двух великих Русских Государей это сопоставление их имен рядом с позорным именем жидовского изувера...

Все это мы знаем. Помним также как, во время революции 1906 года, восторженно упиваясь своим успехом и думая, что конечное торжество работы иудейства уже наступило, одесские жидки кричали на улицах ошеломленной, недоумелой русской толпе: „Глядите, русские люди, что мы, евреи, для вас сделали! Мы дали вам свободу, мы дадим вам и управление. Когда то мы дали вам Бога — теперь мы дадим вам царя. Все идет от нас."

И тем не менее, господа евреи, ваше властное правительство, утвердившееся на нашей Родине, нам что то не нравится; и ваше временное торжество не смутить; и никогда не может наступить такое время, когда могли бы сойтись наши равные пути...

Возьмите нашу святую книгу, Апокалипсис, и прочитайте, что говорит Св. Иоанн Богослов. .

И тогда вы поймете, что мы, верующие Христиане, как ни мало нас осталось, но никогда не склоним голов наших перед вашим торжеством. Что бы ни, случилось с нами, мы открыто будем провозглашать нашу Правду и изобличать вашу ложь, ваше лицемерие и тайные замыслы ваши. Вы должны знать, властители сегодняшнего дня, насильники, убийцы, богоотступники и богоборцы, что, каким бы преследованиям вы нас ни подвергали, каким мучительствам и казням ни продавали — за вашей, обагренной кровью лучших людей, триумфальной колесницей мы не пойдем и страшную, роковую тайну вашу одураченным вами философам, мыслителям, ученым и простакам мы будем раскрывать и разъяснять, пока Господь Бог продолжить нашу жизнь в этой земной юдоли. В борьбе с вами мы, вероятно, погибнем, — ибо, пока, вы еще очень сильны, — но не погибнут те, кто идет за нами. Погибнете и вы, в конце концов, ибо мы уже чувствуем победу на остриях наших мечей и твердо веруем, что Правда ложью не будет навеки поругана, что Свет должен победить тьму, и Добро - восторжествовать над злом...

Растерянности народа, повторяющейся всегда при отсутствии или слабости высшей руководящей власти, нисколько не противоречат частые в нашей Истории бунты, а напротив, как нам кажется, подтверждают правильность нашего понимания.

Так, часто, дикий, хищный зверь, в присутствии своего укротителя, под его властным, наблюдающим взором, являет собой послушного, кроткого ягненка, как бы забывшего кровожадную природу своих первобытных инстинктов. Но стоит ему остаться вне надзора своего господина, и снова проснется в нем затаившаяся злоба дикого, сокрушительного, хищнического порыва. Говорят также, что еще хуже бывает тогда, когда такой усмиренный зверь, хотя бы играя со своим повелителем, или во время мимолетного каприза, или нечаянно оцарапает случайно когтями или зубом того, к кому обыкновенно он привык относиться и со страхом, и с доверием, и с лаской; когда он увидит выступившую кровь, ощутить воочию слабость человека и свою звериную силу. При виде крови, такой вверь может ожесточиться до крайней степени, разорвать на куски своего недавнего друга и покровителя и натворить еще и много всякой другой беды, пока какая либо мера строгости и укрощения не подействует на него снова устрашающим образом, и он снова смирится и покорится воле духовно высшего, в сравнении с ним, существа.

Очень сходно с этим примером проявлялись все русские бунты, которых история наша насчитывает немало.

До XVII Века, в Московской Руси, бунтовские вспышки «иногда не переходили в чрезмерно широкие народные потрясения(особенно если сравнить переживаемый нами нынешний бунт), может быть потому, что границы государства в то время не растянулись еще особенно широко, притом стянуты были вокруг одной, единокровной, народности, и у всех на виду действовала определенная, твердая власть Государей Московских, железной рукой, планомерно осуществлявших свое последовательное, чреватое величественными перспективами будущего, правления.

Но в преддверии XVII Века иссякает старшая, царственная линия Дома Рюрика, и сразу народ, ощутив неурядицу междуцарствия и многоцарствия, при ослаблении и конечном исчезновении единоличного, законного правления, сразу приходить в состоите отчасти растерянности и инертности, отчасти брожения и раздражения, и при таком состоянии любой проходимец-авантюрист может владеть толпой и своим личным расчетам и побуждениям и двигать ее на любое разрушение всего, веками создавшегося, строя, на любую ломку освященного стариною и духом народным быта. Настает то шатание всех государственных устоев и всего выработанного Историей уклада, которое известно под названием Смутного Времени и так разительно напоминает во многих (в большинстве) основных своих чертах переживаемую нами ныне эпоху „Второго Смутного Времени".

Припомним и дальнейшая крупные волнения народный, в особенности Разинщину, Пугачевщину, так живо возродившаяся во всех проявлениях разгоревшихся народных страстей в наше время „великой, бескровной русской революции", как революционный гаэр и шут (трагический шут), Керенский, называл вначале то сатанинское наваждение, которое он и его единомышленники вызвали к жизни. Революция 1917—1921 г. г.1), или Второе Смутное Время, как мы ее называем, показала нам, что, в отношении бунта, бессмысленного разрушения государства, полного отсутствия созидательных способностей, русский народ, лишившийся Царя, явил себя той же противокультурной стихией грабежа, насилия и анархии, какой он был во время междуцарствия начала XVII Века и каким шел за Емельяном Пугачевым в XVIII Веке. Пушкинский бунт, „бессмысленный и беспощадный", повторился в XX Столетии по образцам и примерам XIX, XVIII и XVI 1-го.

Вожаки и инициаторы революций, евреи-заговорщики, хорошо изучили историю и характер русского народа и знали как, вызвав в нем к действию все низменные, животные инстинкты, соблазнив материальными вожделениями, свободой грабежа и неправедных стяжаний, подавив все сдерживающее „зверя", религиозные, духовные и нравственные стимулы, как довести народ до разрушения собственной государственности, чтобы затем, путем этой самоубийственной вакханалии, привести обрезанное племя к господству над порабощенной страной и к баснословному обогащению.

Я не думаю, чтобы теперь, когда большинство пережитых нами испытаний и ужасов уже позади, когда общая картина событий делается уже совершенно наглядной даже и для,,близоруких" людей, — мог найтись здравомыслящий и добросовестный человек, который мог бы считать возможным составить себе правильное мнение о всероссийской катастрофе, если будет отделять,,русский вопрос" от „вопроса еврейского". Название „великой всероссийской революции", каким хотели увековечить свое преступление его видные участники, Керенский, Брешковская и прочие, пало, исчезло и уже никогда не заменить другого названия, которым гораздо более логично и уместно названо это преступление нынче, и каким оно перейдет в Историю: я имею в виду термин „еврейская революция", каковой стала русская смута называться уже повсюду.

Нисколько не умаляя виновности русского народа, содействовавшего разгрому своего собственного государства и в этом разгроме принимавшего участие, вольное и деятельное участие, не надо упускать из внимания того обстоятельства, что русские люди в революции, до основ потрясшей их Родину и принесшей каждому же из них несчастия, бедствия и горести, играли жалкую, позорную, пассивную роль „шабес-гоев". Шабес-гоями" у евреев называются те христиане, которые нанимаются жидами в дни шабаша и в другие жидовские праздники. В эти дни „сыны Израиля" не должны, по правилам!» своей веры, исполнять различные „черные работы"; поэтому, для исполнения этих работ, и нанимаются Христиане.

Сколько бы для русского национального самолюбия это ни было обидно, но надо же признаться, что такую же работу выполнил русский народ в знаменитой своей революции, жидами с давних пор задуманной и ими же подготовленной и выполненной руками глупого народа, сдуру совершившего собственное самоубийство.

Если вдуматься во все эти обстоятельства, то, пожалуй, приходится признать естественным, что теперь иудеи с нескрываемым презрением и насмешкой поглядывают на этих «черных работников», так усердно служивших чужому, жидовскому делу, и притом делу скверному, подлому, гибельному для родины этих работников.

До сих пор, т. е. летом 1920 года, в Германию все еще прибывают из России беженцы из категории так называемых „буржуев", которым удается спастись от зверских жестокостей и истязаний большевиков. Редко кому из этих помещиков, купцов, чиновников удается вырваться из ада целиком, целыми семьями: обыкновенно каждая семья не досчитывается одного или нескольких членов, ставших жертвами фанатичной злобы своих преследователей.

По единогласным утверждениям этих беженцев, рассказывающих о всем, ими выстраданном, оказывается, что почти всегда в убийствах и других злодеяниях, совершенных,,большевиками", как огульно принято обозначать тех, кто нынче правит Россией, собственно русский народ, т. е. крестьяне, рабочие, красноармейцы, не участвуют иначе, как пассивными, часто втайне сочувствующими и жалостливыми, зрителями, которые даже часто спасают многих жертв от ожидающей их участи, или, если и выполняют жестокие акты, то как рабы, подчиняющиеся приказаниям господ своих. Активная жестокость, активные зверства, вся изобретательность придумывающихся пыток и мучений! — все это всегда является делом жидовским.

Я в данном случай имею в виду беженцев из южных и западных губерний. По их рассказам, там образовались целые шайки из еврейского юношества: молодые жиденята обоего пола, 18—20—25 лет, состоя влиятельными комиссарами и агентами в местных большевистских управлениях, терроризировали все местное население и творят такие ужасы, до которых и палачи средних веков не сумели бы додуматься. Произвол и безнаказанность этих жиденят в полном смысле слова безграничны: обезоруженное население бессильно и покорно трепещет; а высшее начальство, такое же жидовское начальство, полным невмешательством потакает деятельности своей,,многообещающей молодежи".

То русское „освободительное движете", которое восхвалялось и превозносилось большей частью нашей „интеллигенции", которого представителями и руководителями гордо называла себя кадетская пария, во имя которого русское студенчество, русские рабочие, многие русские общественные деятели, в течение многих десятилетий, расстраивали и расшатывали все государственные устои России, это движение наконец привело к тому, что показало воочию, что в нем русского ничего не было, кроме русского идиотического стремления себя самих снести на нет и привести к рабскому состоянию, сделать себя жертвами гнуснейшего из произволов и насилий, из области Закона, Права, Правды и Справедливости перевести себя на положение обезумевшего от ужаса, покорного полуживотного, усмиренного и обезличенного жидовскою плетью.

Таким образом, говоря о „виновниках и пособниках" крушения России, отдав должное так жестоко наказанным русским людям, оправдавшим вполне свою же народную пословицу, говорящую о том, что они „задним умом крепки", мы не могли в этой же главе не заговорить о тех, кто „виновник о в и пособников"'подвигнул на их подлое и глупое дело, т. е. об евреях.

Что это так, а не иначе —- мы приведем выдержку из статьи одного еврея, который сам признает „великую заслугу"еврейства в создании нашей революции.

В газете „Коммунист", от 12-го Апреля 1919 года, за № 72, издававшейся в городе Харькове, на улице Карла Либкнехта, № 13,некий М. Коган, в статье „Заслуги еврейства перед трудящимися", — пишет:

„Всевозможные реакционные войсковые круги -и рады проводят земельные „законы", отдают землю всем трудящимся, устанавливают восьмичасовой рабочий день и кидают другие подачки трудящимся массам, лишь бы удержаться на месте.

Но снимем с них маску и посмотрим, что скрывается за этой угодливой маской. Возьмем хотя бы их отношение к евреям: на всей территории, занятой Донскими, Кубанскими и Добровольческими шайками, евреи угнетаются и унижаются. Ни одного еврея нельзя видеть там на какой либо должности, важной или неважной. Хороши равенство и братство, нечего сказать. Добровольческие палачи кричать о своем гуманизме и вместе с тем притесняют целую нацию, которая всегда внушала к себе уважение всего мира. Нельзя забывать что еврейский народ, веками притесняемый королями и царями — и есть истинный пролетариат*», истинный интернационал, не имеющий своей родины. Без преувеличения можно сказать, что великая российская социальная революция была сделана именно руками евреев. Разве темные, забитые русские крестьянские и рабочие массы могли бы сами сбросить с себя оковы буржуазии? Нет, именно евреи вели русский пролетариат к заре интернационала. И не только вели, но и сейчас советское дело находится в их надежных руках.

Мы можем быть спокойны, пока верховное руководство красной армии принадлежит товарищу Льву Троцкому. Правда, евреев нет в рядах красной армии в качестве простых рядовых: за то в комитетах и совдепах, в качестве комиссаров, евреи смело и бесстрашно ведут к победе массы русского пролетариата. Недаром, при выборах во все советская учреждения, проходят в подавляющем большинстве именно евреи. Недаром, повторяем мы, русский пролетариат выбрал себе главой и вождем еврея Бронштейна-Троцкого.

Символ еврейства, веками борющегося против капитализма, стал и символом

русского пролетариата, что видно хотя бы в установлении „Красной пятиугольной Звезды", являвшейся раньше, как известно, символом и знаком Сионизма — еврейства. С ним — победа, с ним — смерть паразитам-буржуям. И пусть трепещут Деникинцы, Красновцы, Колчаковцы, притеснители и палачи авангарда социализма — доблестного еврейского народа. Им не поможет их угодничество перед трудящимися массами, и еврейская слезы выйдут ив них кровавым потом".

На эту статью ответил некий Ножин в газете,,В Москву!", издававшейся в Ростове на Дону, в №1-ом газеты, от 23-го Сентября 1919 года. Ответил превосходно, а потому думаю, что читатель на меня не посетует, если и эту статью я здесь же приведу.

К этому откровенному признанию прибавить ничего не остается. Безысходный ужас, творящийся почти два года по всему лицу русской земли — не сказка, а страшная, замораживающая мозг, леденящая сердце, быль.

Мир от создания времен, на протяжении тысячелетий своего существования, не знает примеров того, что сейчас творится в России. Огромная, богатая земледельческая страна, расцветавшая самобытной культурой, неописуемой силы и красоты, с разрастающейся промышленностью, на всем своем колоссальном протяжении, заливается кровью по злой воле ее самозваных властелинов-пришельцев, опирающихся на живую силу китайцев и темные, по преимуществу преступные, массы одураченного народа, превращается в сплошное кладбище, в пустыню...

С ненасытной кровожадностью самого утонченнейшего садизма уничтожается вся интеллигенция страны — этот мозг народа. С сатанинскою жестокостью испепеляются неисчислимой цены культурный ценности, накапливавшаяся народом на протяжении веков. Гибнет от руки разнуздавшихся палачей все православное духовенство; оскверняясь, погибают храмы Божие, Мощи Святых; под пятою интернациональных пришельцев погребается все, что свято и дорого русскому народу.

Последний декрет советских комиссаров о конфискации и сожжении всех книг о религии и нравственности,,находящихся в библиотеках и у частных лиц по всей территории России", декрет, предписывающий сжечь сочинения Достоевского, сжечь за то, что они способны,,растлить душу революционного пролетариата", -— это уже последний предел ненасытной, сверхчеловеческой ненависти пришельцев, это апофеоз царства Сатаны, это - венец его мести Христианской России!

Уцелевшая часть многомиллионного народа, обессиленная и изможденная голодом, болезнями и ужасами красного террора, обречена на длительную нищету, а с уничтожением книг и на беспросветную темень разумения.

Дальше идти уже некуда. Мы стоим перед ужасом совершившегося и совершающегося. Русский православный народ, от низов и до самых вершин, начинает прозревать, за исключением, конечно, тех, кто, поклонившись золотому тельцу, служат молоху интернационала.

И в прозревающих народных массах, от низов и до самых вершин, исключая, конечно, ряженых, коим всю их постыдную жизнь суждено проходить в масках, уже глухо заклокотала ненависть к тем, кто сознательно довел их до последней черты.

В народе вскипела и кипит сознательная ненависть к евреям. Отовсюду доносятся вести о вспышках народного гнева. Страшный гнев этот, во время не сдержанный голосом холодного рассудка, может разразиться до размеров стихии.

Приспело время когда русский народ, по своем воскресении, могучей силой своего творческого разумения, должен победить в себе готовый вырваться, как из кратера огнедышащей горы, справедливый гнев и не повторить, не совершить, по примеру многих народов, величайшей и, быть может, непоправимой исторической ошибки.

А на нас, оставшихся в живых и Божьей Милостью окончательно прозревших, на нас, понявших всю глубину опасности адского замысла антихристианских сил лежит святая обязанность возвысить пред народом свой, предостерегающий голос. Подчиняясь велению христианской совести, сгорая пламенною любовью к истерзанному, кровью и страданиями исшедшему народу, мы должны, по силе своего крайнего разумения, проникновенно, огненным, дышащим сердечной искренностью, правдивым, не лукавым словом, должны указать народу этот истинный путь, который приведет его к торжеству Христианской Идеи и вящему посрамлению сынов Диавола.

Не нас первых еврейский народ доводить до исступления, до отчаяния, ужаса и несказанных страданий. История дает нам бесчисленные примеры самого ужасающего преследования евреев на протяжении всех исторических эпох, на протяжении сорока веков. Доведенные проклятым народом до последних граней отчаяния, народы прибегали к единственному, как им казалось, остававшемуся в их распоряжении средству, а именно — к истреблению этого народа.

Историки Египта, Рима, Греции, Ассирии, Вавилона, затем Средних Веков и далее, свидетельствуют о бесконечных примерах поголовного истребления евреев в городах, провинциях, областях и даже на огромных территориях целых государств. Русские, так называемые, „погромы" совершенно бледнеют пред теми, которым периодически подвергался еврёйский народ на протяжении сорока веков своего существования.

И к чему привела эта действительность минувшего?

Где практические результаты?

Чего добились народы всех исторических эпох? Из них многие давно уже исчезли с лица земли, оставив миру лишь немые памятники их когда то высокой культуры. Каких результатов достигли народы?

„Царят там (на западе) повсеместно евреи на биржах; недаром они двигают капиталами, недаром они властители кредита и не даром, повторяю это, они же властители и всей международной политики. Близится их царство, полное их –царство! Наступает торжество идей, перед которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды, чувства христианские, национальные и даже народной гордости европейских народов. Верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть."

Эти пророческие слова начертаны Ф. М. Достоевским в его дневнике еще в 1877-м году.

Пророческие слова величайшего в мире знатока человеческой души оправдались. Вес мир очутился в цепких руках антихристианских сил.

А на челе истерзанной России, вместо поруганного и оскверненного Креста, дерзновенною волею пришельцев, засияла кроваво-красная пятиугольная звезда знак торжествующего масонства. Враг лицом к лицу перед нами"...

Из того же номера газеты «В Москву!», приведу целиком еще и другую, очень колоритную и убедительную, статью.

«Кто творец проклятой «русской» революции.»

Если кто либо до сих пор еще сомневается в сатанинской роли Мирового еврейства и продолжает наивно воображать, что все, что писалось и пишется об евреях — является фантазией, злым вымыслом или мракобесием, то мы позволим себе привести здесь секретный документ, составленный комиссаром французского правительства и послом при федеральном правительстве в Вашингтоне. В подлинности этого документа не может возникать сомнений, так как он извлечен из дел одного из высших правительственных учреждений французской республики.

(По офиц. Америк, сведениям через Верховн. Комиссара Франц. республики в С. Ш.)

-Бог даровал нам, своему избранному народу — рассеяние;

и в этой кажущейся слабости нашей и сказалась вся наша сила,

которая теперь привела нас к порогу всемирного владычества. Нам

теперь немного остается достраивать на заложенном фундаменте.

(И в серии Сионских Протоколов, изд. 1897 года, Кг. 11.)

1. Впервые в феврале 1916 года сделалось очевидным, что в России назревает революция. Было установлено, что нижепоименованный лица и предприятия принимали участие в этом разрушительном деле:

1. Яков Шифф — еврей;

2. Кун Лоэб и Ко. — евр. торг. дом; — дирекция: Яков Шифф — еврей, Феликс Варбург — еврей,

Отто Кан — еврей, Мортимер Л. Шифф — еврей, Серомэ И. Хануер — еврей;

3. Гуггенгейм — еврей; 4. Макс Брейтунг.

Следовательно, не может быть никакого сомнения, что революция, разразившаяся через год по получении этого сведенья, инспирировалась и поддерживалась определенном влиянии. Действительно, в апреле 1917 г. Яков Шифф публично заявил, что, благодаря его финансовой поддержке, русской революции был обеспечен успех.

2. Весной 1917 г. Яков Шифф выдал Троцкому (еврею) субсидию для устройства в России социальной революции. Нью-йоркская газета „Форвард" — ежедневный еврейско-большевистский орган, принимала деятельное участие в том же направлении.

В то же самое время, в Стокгольме, еврей Макс Варбург - поддерживал Троцкого и К*.. Вся эта компания была поддержана также Вестфальско -Рейнским синдикатом (крупное еврейское предприятие), также как и другим евреем Олафом Ашбергом из „Ша-Банкен" в Стокгольме, равно как и Животовским — евреем, женатым -на сестре Троцкого. Таким образом были установлены отношения между еврейскими миллиардерами и еврейским пролетариатом.

3. В октябре 1917 г. произошла социальная революция в России, в результате которой — определенный советская организации взяли в свои руки управление русским народом. В этих советах выдвинулись нижеследующие лица:

Псевдоним.------- Действит. имя.--------- Национал.

1. Ленин ---------Ульянов----------------- Русский

2. Троцкий --------Бронштейн-------------- Еврей

3. Стеклов --------Нахамкес

4. Мартов---------- Цедербаум

5. Зиновьев-------- Апфельбаум

6. Каменев ---------Розенфельд

7. Суханов--------- Гиммель

8. Сагерский -------Крахман

9. Богданов ------- Зильберштейн

10. Ларин ----------Лурье

11. Горев---------- Гольдман

12. Урицкий --------Радомысльский

13. Камков ---------Кац

14. Ганецкий -------Фюрстенберг

15. Дан ------------Гуревич

------------------------------------------------------------------------

*) Со времени большевистского захвата власти над Россией прошло почти три года. За это время кое-кто из приведенного списка умер; но за то множество еще других евреев было включено в состав вершителей судеб русского народа, не говоря уже о подчиненных, местных управлениях, где на ответственных, видных и выгодных должностях также сидят почти исключительно евреи. Что же касается центрального управления, то статистика дает нам свои красноречивые выводы. Пусть только читатель ознакомится с другим, более новым и подробным списком, помещенным в конце настоящего труда. Согласно этому списку, главных большевистских вожаков, владычествующих полновластно и бесконтрольно над Россией, состоит 545 человек. Из них 447 - евреи. Интересно отметить характерную особенность: из остальных 98 не- евреев — большинство подобрано из разряда каторжников. Автор.

Псевдоним. --------Действит. имя.----- Национал.

16. Мешковский---- Гольдберг -----------Еврей

17. Парвус --------Гельдфандт

18. Рязанов------- Гольденбах

19. Мартынов------ Зимбар

20. Черноморский-- Черномордник

21. Солнцев------- Блейхман

22. Пятницкий----- Зевин

23. Абрамович----- Рейн

24. Звездич------- Фонштейн

25. Маклаковский-- Розенблюм

26. Лапивский----- Левеизон

27. Бобров-------- Натансон

28. Аксельрод----- Ортодокс

29. Гарин--------- Гарфельдт

30. Глазунов------ Фон-Шульце

31. Иоффе--------- Иоффе

4. В то же самое время еврей Пауль Варбург, находившийся раньше в сношениях с «федераль Резерв Борд», был замечен в самых оживленных сношениях с известными большевистскими деятелями в Соединенных Штатах, что, в соединении с Другими осведомлениями, повело к его поражению при перевыборах в вышеозначенный совет (борд).

5. Среди близких друзей Якова Шиффа имеется раввин Иуда Магнес, весьма приближенный и преданный агент Шиффа. Один еврей, по имени Яков Миликопф, заявил однажды, что Магнес — пророк. В начале 1917 г. означенный еврейский пророк основал первое действительно большевистское сообщество в Америке под именем «народного совета». Опасность этого сообщества выясняется лишь впоследствии.

24 октября 1918 г., Иуда Магнес публично заявил, что он — большевик и действует в полном согласии с их (?) Доктриной и идеалами. Это заявление было сделано Магнесом на одном собрании еврейско - американского комитета в Нью-Йорке. Яков Шифф не одобрил выходки Иуды Магнеса, и он, чтобы обмануть общественное мнение — вышел из состава еврейско-американского комитета. Однако, Шифф и Магнес оставались в полном согласии, как члены совета еврейской каббалы.

6. Иуда Магнес, поддерживаемый Яковом Шиффом, находился с другой стороны в тесных сношениях с мировой сионистской организацией „Поалей" — являясь ее руководителем. Ее конечная цель — установление международного главенства еврейской рабочей партии. Здесь еще раз выясняется связь между еврейскими миллиардерами и еврейским пролетариатом.

7. Несколько недель тому назад вспыхнула социальная революция в Германии. Автоматически еврейка Роза Люксембург взяла в свои руки политическое руководство революцией, а с ней один из главных вождей международного большевистского движения— еврей Гаазе. В этот момент социальная революция Германии развивается по тем же еврейским указаниям, как и социальная революция в России.

8. Если мы обратим внимание на тот факт, что еврейская фирма «Кун Лоэб и К*» находится в сношениях с Рейнско - Вестфальским синдикатом (немецко-еврейская фирма) и братьями Лазард, парижской еврейской фирмой, а также с банком «Гинзбург» — еврейской торговой фирмой, с отделениями в Петрограде, Токио и Париже; если мы заметим к тому же, что вышеуказанные еврейские фирмы находятся в тесных сношениях с еврейским торг. домом «Спейэр и К*» в Лондон, Нью-Йорке и Франкфурте на Майне, равно как и с «Ниа-Банкен», еврейско-большевистской фирмой в Стокгольме, то станет ясно, что большевистское движение, как таковое, является в известной степени выражением общего еврейского движения, и что определенные еврейские банки заинтересованы в организации этого движения.

Союзники одержали поразительную победу над германским милитаризмом; но из пепла германской автократии встает новая мировая автократия и это — еврейский империализм, конечная цель которого — установить еврейское владычество над миром.

Хотя евреи в течение всей войны ничего не делали, кроме того, что старались избежать мобилизации в различных странах, тем не менее они уже добились формального признания еврейского государства в Палестине. Евреям удалось также организовать еврейские республики в Германии и Австро- Венгрии. Это первые шаги к Мировому владычеству евреев, но это еще не последнее их усилие.

Международное еврейство организуется лихорадочно, сосредоточиваясь и распространяя свои отравленные ядом доктрины, ассигновывая для этого огромные суммы денег; нисколько недель тому назад они ассигновали в Соединенных Штатах миллиард долларов, якобы для того, чтобы создать школы и синагоги в Палестине и расходовать огромные суммы на свою пропаганду. Христианский мир остается молчаливым, бездеятельным и пассивным.

Кто из христианских государственных людей попытался услышать пророческие слова международного еврейства?

Кто из них когда либо отдал себе отчет в том, что евреи думают в точности, что говорят:

«К действиям в пользу широко задуманного нами плана, уже близящегося к вожделенному концу, мы должны вынуждать гоевские правительства якобы общественным, мнением, в тайне под строенным нами при помощи так называемой «великой державы» -печати, которая, за немногими исключениями, — с которыми считаться не стоит, — вся уже в наших руках.

Одним словом, чтобы резюмировать нашу систему обуздания гоевских правительств в Европе, мы одному из них покажем свою силу покушениями, т. е. террором, а всем, если допустить их восстание против нас, мы ответим американскими, или китайскими и японскими пушками.»

(Секретные Синские Протоколы, издание 1897 года, N1. 8.)

Автор не мог придумать ничего более удачного, как добытый информации заключить между эпиграфами из сионских протоколов. Просто, ясно и убедительно! Ему делает честь, что он, не стесняясь, назвал вещи своим именем, вопреки огромнейшему засилью жидо-масонов в правительстве французской республики.

Это ли не пример для достойного подражания нашим русским вождям и представителям власти, которые бессильны справиться, несмотря на все пережитое, с навязанными предрассудками в области защиты Русской Национальной Идеи.

В номере 32-ом газеты «Призыв», от 6-го февраля сего 1920 года, была помещена очень интересная заметка, под заглавием «Любопытный Документ», заимствованная из Эстонской Юрьевской газеты „Рostimees" от 31-го Декабря 1919 года и Ревельской — «Teetaja» того же числа. Нам кажется, что глава о «Виновниках и Пособниках» была бы неполна, если б мы не включили в нее и эту заметку.

«Любопытный Документ.»

В ночь на 9-ое Декабря минувшего года, при столкнонении на эстляндской границе с большевистскими войсками, у павшего батальонного командира 11-го стрелкового полка, Зундера, был найден в кармане интересный документ на еврейском языке, рисующий деятельность евреев и их тайную организацию в России. Приводим таковой без всяких изменений и комментариев.

Секретно.Представителям отделов международного союза израилитов.

Сыны Израиля! Час нашей конечной победы близок. Мы стоим накануне мирового господства. То, о чем ранее мы могли лишь мечтать теперь превращается в действительность. Слабые и безпомощные еще недавно, — теперь мы, благодаря общему мировому крушению, с гордостью поднимаем голову.

Однако мы должны быть осторожными, так как с уверенностью можно предсказать что; перешагнув через разгромленные алтари мы должны еще далее двигаться по намеченному пути.

Авторитет и верования чуждой нам религии — удачною пропагандой и разоблачениями мы подвергли беспощадной критики и насмешкам. Мы ниспровергли чужые святыни, мы поколебали в народах и государствах их культуру и традиции. Мы совершили все, чтобы подчинить русский народ еврейскому могуществу и заставить его, наконец, стать перед нами на колени. Мы почти достигли всего этого; однако... мы должны быть осторожными, так как наш исконный враг — порабощенная Россия. Победа над нею, достигнутая нашим гением, может когда-нибудь, в новых поколениях, обратиться против нас.

Россия повергнута в прах; находится под нашим владычеством; но ни на минуту не забывайте, что мы должны быть осторожными! Священная забота о нашей безопасности не допускает в нас ни сострадания, ни милосердия.

Наконец то мы увидели нищету и слезы русского народа! Отняв его имущество и золото, мы превратили этот народ в жалких рабов.

Будьте осторожны и молчаливы. Мы не должны иметь жалости к нашему врагу: нужно устранить от них лучшие и руководящее элементы, чтобы у покоренной России не было вождя. Этим мы уничтожаем всякую возможность воспротивиться нашей власти. Надо разбудить партийную ненависть и развить междоусобицу среди крестьян и рабочих. Война и классовая борьба уничтожать культурные сокровища, созданный христианскими народами. Но будьте осторожны, сыны Израиля. Наша победа близка, так как политическое и экономическое могущество и наше влияние на народные массы усиливаются. Мы скупаем государственные займы и золото и этим господствуем на биржах мира. Мощь в наших руках, но будьте осторожны.

Не доверяйте обманчивым, темным силам.

Бронштейн, Апфельбаум, Розенфельд, Штейнберг — все они, как и многие другие, верные сыны Израиля. Наше могущество в России — неограниченно. В городах, комиссариатах, продовольственных комиссиях, домовых комитетах и т. д. представители нашего народа играют первенствующую роль. Но не опьяняйтесь победою. Будьте осторожны, потому что никто не может защитить нас, кроме нас самих.

Помните, что на красную армию положиться нельзя, ибо она внезапно может повернуть оружие против нас.

Сыны Израиля! Близок час, когда мы достигнем долгожданной победы над Россией. Тесней сомкните ряды. Проповедуйте громко национальную политику нашего народа. Бейтесь за наши вечные идеалы!"

Шум, поднятый было Берлинскими еврейскими газетами по поводу опубликования „Призывом" этого документа, должен был быстро смолкнуть: достоверность документа подтверждалась со всех сторон...

Глава 3. Начало Войны

Воинственные настроения. Роковая ошибка России и Германии. Еврейско-масонская интрига. Ненависть еврейства к Христовой Церкви. Усилия Императоров Русского и Германского предотвратить войну. Впечатления Государя Императора от последней поездки в Берлин. Германская военная партия. Перспективы будущего. Финансовые круги Германии. Русская военная партия. Удивительные доводы генерала Брусилова в пользу войны с Германией. Роль „Нового Времени". Общественные деятели. Кадетская партия. Московские купчики. Социалисты. Наши банкиры и биржевые дельцы. Ответственность интеллигенции перед русским народом. Эволюция и революция. Санитары. Деятельность Его Императорского Высочества Принца Александра Петровича Ольденбургского. Созидательный почин Самодержавия — залог народного преуспеяния. Мобилизация. Предопределение событий. Государь и война. Глаза Государя. Неудавшееся цареубийство. Августейшая Семья Государя. Величие духа Государя. Непонятый и неоцененный народом Царь Николай II. Дебри народной души и русские праведники. Разговор с извозчиком.

Обрушились народы в яму, которую выкопали; в сеть, которую скрыли они, запуталась нога их". Псал. IX, ст. 18.

Всем известно и всем памятно, как, во время страшной войны, явившейся следствием масонского заговора и России, государственным задачам ее, не только ненужной, но заведомо вредной и чреватой губительными последствиями — как во время этой войны показал себя русский народ.

Всякая война, и в особенности такая, как последняя, требовавшая высшего подъема, сосредоточения и сплочения всех духовных, нравственных и трудовых сил всего народа, является наилучшим экзаменом, вернейшим пробным камнем уровня духовного и материального состояния народа. Редко когда, в другие моменты государственной жизни, могут настолько же ярко и показательно проявиться все достоинства и недочеты нации.

Вспомним начало войны, когда по всей России громовым ударом, разнеслась весть о трагическом выступлении Австро-Венгрии, бывшем началом крушения трех могущественных монархий, в которых монархический принцип, глубоко вкорененный в народных массах, казался, да и был, на более прочным и устойчивым, чем где бы то ни было в другой европейской стране.

Россию в то время охватил сильнейший патриотический подъем. В виде исключения из общего правила, практиковавшегося с давних пор, этот подъем был поддержан и либеральными еврейско-русскими кругами, и еврейской печатью. Как бы ни обижались наши газетчики, но я смело называю еврейской всю русскую печать, за исключением нескольких органов, ибо она действительно уже в то время вся была в еврейских руках и у нас, и в Германии, и в Австрии, не говоря уже о Франции, Англии и остальной Европе.

Тот же взрыв патриотизма и шовинизма воодушевил и все народы, принявшие участие в международной бойне, как со стороны наших вероломных и неудачных союзников, так и в стране противников наших, Германцев, содействовавших общей нашей с ними германо-русской ошибке, заключавшейся в том, что вопреки Истории, вопреки национальным задачам нашим, вопреки интересам наших государственностей, вопреки, наконец, здравому смыслу, Россия и Германия ринулись друг на друга в ожесточенную борьбу, которой, самоубийственно, друг друга разрушили.

По поводу какой то политической ошибки, один французский государственный деятель выразился следующим образом:,, с'est рire qu'une fаute, рire qu'un crimе: с'est, une sottise.

Вот такую то „sottise" и совершили те политические деятели России и Германии, которые способствовали возникновению войны между обоими народами, историей, географией, экономическими и государственными интересами своими предназначенными быть между собою не в войне, но в обоюдно выгодном, обеспеченном общими интересами, единении.

Я имею в виду тех деятелей, русских и германских, которые добросовестно заблуждались: которые, сея и поддерживая раздор, не принимая мер к затушению искры, угрожавшей пожаром, искренно думали служить пользе и благу своих отечеств. Эти деятели, несомненно, в тот роковой, час, и раньше, во все года, этот час подготовлявшие, совершили великую глупость и, думая о пользе государства, служили ему, как Крыловский медведь, в любовном усердии размозживший череп своему другу-пустыннику, желая его избавить от назойливой мухи.

Но, по нашему глубокому убеждению, эти. .. неумным деятели были сами пешками в сети сложной, мировой интриги, которой руководили не только не глупые, но почти гениальные деятели, если только возможно допускать существование гения во зле.

Это были руководители еврейско- масонской политики, имевшей прямой, очередной своей, целью разрушить как Россию, так и Германию. Ибо тайной, могущественной организацией, вот уже три столетия, с более или менее долгими перерывами, владычествующей над общим ходом Истории, казалось, что время пришло для ниспровержения трех, неразрывно связанных с Церковью Христовой, Императорских Престолов, чтобы очистить и подготовить место для нового этапа поступательного движения еврейства к Мировому господству.

Обыкновенно принято думать, что евреи являются естественными, прирожденными противниками монархического принципа; но это есть большая ошибка. Властный, деспотический, тиранический характер еврея, при его постоянном стремлении к подавлению и искоренению всего, инакодумающего и чувствующего, чем он, склоняет его, наоборот, к утверждению и упрочению наиболее сильной, крутой и действенной власти, вполне могущей соответствовать наиболее грубому и резкому, извращенному выражению того же монархического начала, которое, в одухотворенном и гуманитарном его значении, есть вернейшее обеспечение правды и справедливости на земле.

Если многие троны многих Государей Европы падали под действием еврейского подкопа, то только потому и только тогда, когда эти троны опирались на христианско - религиозные устои. Церковь Христианская, Учете Божественного Спасителя нашего, Иисуса Христа — вот тот враг, против которого слепо — фанатически, с изуверской жестокостью и беспощадной последовательностью, ведет еврейство свою неустанную, вековечную борьбу.

Против идеи монарха, насколько она не является помехой в осуществлении их специальных целей, евреи ничего не имеют. Примером может служить Англия, трехсотлетняя союзница масонства. Именно при ее содействии, полюбовным соглашением, разделением и единением влияний, достигло своей колоссальной власти масонство, являющееся только ширмой, за которой скрытно действует верховный совет еврейского всемирного союза.

В Англии, до самого предпоследнего времени, сохранились старые формы быта, в лице короля, правда, лишенного действенной власти, и высшей аристократии страны, правда, настолько сроднившейся и перемешавшейся, по крови, с еврейством, что в настоящее время у некоторой части гордых английских лордов благородная, „голубая" кровь арийской расы почти вся вытеснена страстной, фанатической и упорной кровью иудейской.

Вспоминается мне характерный рассказ одного англичанина, занимавшего в Петербурге официальное положение. Он рассказывал мне про одного лорда, представителя славного, старинного рода, почетно отмеченного историей Англии.

По его словам, этот лорд формально, по бумагам, числится христианином, ибо ему было бы, в общественном смысле, очень неудобно публично отказаться от религии своих предков. Но он сын, внук и муж евреек и совершенно слился с еврейским народом, так что дома, в интимном кругу семьи, он исповедует еврейскую веру и выполнять все ее обряды.

Передаю этот рассказ, как его слышал от человека, внушающего полное доверие; но не могу, разумеется, поручиться за его достоверность. Во всяком случай, этот рассказ очень ярко иллюстрирует и характеризует то значение, которое получили евреи в стране, имеющей какую то таинственную связь с масонством. И масонство помогает своим союзникам (конечно, и само пользуется их услугами) преуспевать, до поры-до времени, во всех своих начинаниях, обогащаться и расти за счет всех других народов, совершенно подобно тому, что проделывается евреями и для самих себя.

На примере России и претерпленной ею горькой участи можно наглядно убедиться в тесном единении Англии как с еврейством вообще, так и с масонством в частности.

Русский народ взбунтовался, под действием чужих и чуждых влияний, но под маской национальных лозунгов. Ибо очень интересно отметить, что с объявлением войны все революционеры превратились вдруг в завзятых националистов (в том числе и евреи!), и волнения, происходившие перед войной, сразу утихли. Тут видна была чья то рука, управлявшая всем еще в то время, с самого начала войны и в период, ее подготовивший. И та же рука в 1917 году подарила России февральский переворот.

У России числятся четыре врага.

Первый -это мы сами, Русские. Об этом нечего говорит — всем понятно.

Второй враг — масонство. Известно, что вожди революции, от кадетской партии и до вождей большевизма, состоят в масонстве: Винавер, Львов. .. Ленин и Троцкий.

Третий враг — еврейство, связанное с масонством...

Кто же четвертый враг? Не все, к сожалению, имеют о нем ясное представление, хотя и многие с опаской озираются на просвещенных мореплавателей".

Но почти никто не знает о том, что в Лондоне существует особое агитационное учреждение для проведения политических целей. Это учреждение, до войны, получало от английского правительства 5 миллионов фунтов стерлингов в год. В бюджет английского правительства эти деньги значатся под статьей, но ни в Верхней, ни в Нижней Палатах никогда и никем, ни справа, ни слева, министру финансов, не делалось запросов. Это учреждение помещается на Sоuth hampton Court Strееt, 112. (Нарочно сообщаю адрес, чтобы читатели могли проверить.)

Это учреждение, в котором почти все служащие— англизированные евреи, всемирно поддерживает различные революционные движения и обильно их субсидирует.

Вот, значит, кто четвертый враг России, ее исконный, заклятый враг. В тесной связи между собою, три последних врага и вызвали войну.

При этих условиях полного торжества и преобладать, евреи, традиционные революционеры, обыкновенно становящиеся развратителями принявшего их к себе народа и губителями государственной мощи во всех странах, где эти паразиты обитают, совершенно вгоняют свою политику и становятся поборниками и защитниками государственного строя, подпадающего под их влияние.

Нет! Дело заключается вовсе не в той или другой форме государственного строя, а именно в ненавистной еврею Христианской Церкви. Он уже ненавидит ее часто бес сознательной, инстинктивной ненавистью, не всегда отдавая себе отчет в том. Так, в течете столетий, был воспитан народ вождями своими,, теми книжниками и фарисеями, которым так доставалось от Спасителя нашего, обличавшего их за лицемерие, за, черствость окаменелого сердца, за фанатическую нетерпимость, за самомнение и за мертвую букву закона, которой они слепо служили...

Спора нет, что республиканский строй, в настоящей стадии еврейской борьбы, является для евреев наиболее подходящим и приемлемым, наилучше способствующим легкости влияния и проникновения к власти и руководительству; ибо в Монархии, создавшейся по заветам и традициям Христианской культуры, почти всегда сохраняются влечение к Церкви и стремление в ней находить опору и руководство Для Державного Правления.

Но, как повествуют и разоблачают „Протоколы Сионских Мудрецов" и некоторые другие тайные документы, случайно ставшие известными христианам, — евреи, по чаемом ими окончательном торжестве, мечтают учредить именно монархию-деспотию, в лице монарха-еврея, не ограниченного никем, кроме тайного верховного иудейского совета, властителя вселенной.

Иногда бывает чрезвычайно интересно договорить с евреями, или вернее послушать, что они говорят. Но не с образованными евреями, яко бы космополитических воззрений, писателями, учеными, адвокатами, врачами, вообще представителями,, свободных профессий", как у нас раньше выражались: эти евреи любят себя выставлять большими „джентльменами" умеренно либеральной складки, „свободными мыслителями", и очень осторожно обходят щекотливые вопросы специально еврейской национальности.

Интересны евреи полуобразованные, из неудавшихся: гимназистов, и совсем необразованные, наивно самодовольные и часто глуповатые, с апломбом повторяющие, как попугаи, внушенные им и политические, и философские, и житейские мысли.

Из разговоров с такими евреями можно вынести любопытные и характерные впечатления и выводы. Как раз теперь, после революции, особливо интересны этой категории русские евреи, бежавшие от погромов в Германию, не со чувствующие большевикам, но вздыхающие по „золотому времени" Керенских, „бабушек", Черновых и проч.

Этот сорт еврейчиков стал чрезвычайно общительным разговорчивым, развязным и фамильярным (еще бы — после своего торжества!) и, даже, „пламенно" настроенным в патриотическом духе по отношению к России, к нашей Родине, которую теперь и они упорно хотят считать и своею родиной, меланхолически и слащаво закатывая глаза при упоминании о ней. Почти каждый из них не упускает случая, завести разговор с Русским, при случайных встречах на улице, в магазинах и гостиницах Берлина, где они за последние годы так размножились, что бывшая гордая столица бывшей Германской Империи справедливо может быть названа еврейским городом.

„Вы, я вижу, Русский?" — узнав вашу национальность, заговаривает обыкновенно какой-нибудь словоохотливый добродушно назойливый и нахальный жидок: „как приятно встречаться на чужбине с соотечественником"...

На эту entree еn matiere обыкновенно отвечаешь „земляку" двусмысленной улыбкой и ждешь дальнейшего изъяснения чувств „патриота своего отечества".

„Когда те мы с Вами снова в нашу дорогую Россию попадем?" — продолжает собеседник: „Вы не можете себе и представить, как я по России соскучился. Только бы по скорее одолеть этих проклятых большевиков!., и вернуться домой", чувствительно мечтает,, земляк", между двумя выгодными гешефтами решивший отдаться чувству душевного размягчения.

«Что это вы так строго относитесь к большевикам?» отвечаешь ему наконец: „ведь, это же все ваши самые настоящие сородичи и земляки. Да притом же, они являются прямыми продолжателями тех первых революционеров, которые шли с Керенским, и которых вы так радостно приветствовали".

Ах оставьте, пожалуйста. Мы этих шарлатанов большевиков совсем признавать не хотим тем более, что они с самого начала стали действовать против общих еврейских желаний. Разве вы не знаете, что наши самые уважаемые евреи их предупреждали, что мы их направлению не сочувствуем. Но они никого не хотели слушать...

А что и при начале революции многое неправильно делалось, — так это правда. Вы думаете, мы, евреи, не жалеем Николая?(*) С ним уж слишком жестоко поступили. ..

Мы, собственно говоря, против монархии ничего не имеем, и Николай мог бы царствовать, если б дал евреям равноправие.

Он сам виноват, что окружил себя такими советниками, которые плохо ему говорили про евреев; а главное — не надо было попов слушаться. На монархию мы, евреи, согласны, чтобы было как в Англии; но мы не хотим попов. Православная церковь развращает народ".

«Скажите, пожалуйста," — спросишь его: „вы также против синагог и раввинов?"

,, А почему против синагог? Пускай себе существуют. Как сами понимаете, господин, я, как образованный человек, не верю в Бога: я — атеист. Но есть много евреев, которые верят; так как же можно отнимать у них синагоги! Мы стоим за веротерпимость."

„А отчего же вы, в своей веротерпимости, делаете исключение для двухсотмиллионного православного русского народа, когда говорите, что не хотите ему оставить его Церкви, ему те, народу-хозяину на своей земле?"

„Да ведь православная церковь теперь уже никому не нужна. Русский народ уже настолько развился, что среди него осталось очень мало верующих людей. Так зачем ему церковь? Только для того, чтобы кормить дармоедов попов, которые обирают народ и занимаются только доносами и кляузами. Они — очень вредные люди и только поддерживают народные суеверия".

---------------------------------------------------------------------------

(*)Приходится держаться стиля этих господ, такт, коробящего

слух и так колющего сердце, когда они говорить, самодовольно-снисходительно, о Государе Императоре.

„Я бы хотел, чтобы ваши евреи не больше обирали народ - чем это делали наши священники, как вы уверяете: тогда Россия не была бы в конец разорена и не терпела бы тех бедствий, какие терпит"...

Такие, или приблизительно такие, разговоры мне привелось вести в Берлине со многими жидками, не в меру для собственной пользы болтливыми и наивными. Они не понимали, что выдают себя с головой: то, что в кровь и плоть всосалось в них, что они восприняли путем постоянной тренировки их мозгов; те заученные фразы, которые они вдолбили в себя,, даже не понимая их глубокого, рокового, зловещего смысла, они простодушно выкладывают первому встречному, лишний раз подчеркивая тот пространный обвинительный акт, который в уме русского народа медленно и постепенно, но неопровержимо и - последовательно вписывается в памяти о злобных паразитах, замучивших его страну.

Ненависть к Церкви Христовой и к Вере Христовой — вот главный стимул, руководящей евреями во всех их действиях. Если они так глубоко ненавидели наших Государей, и если эта ненависть выразилась в лютых преследованиях и нравственных истязаниях как Государя Императора Николая Александровича, так и всей Его Августейшей Семьи, то главным образом потому, что они отлично чувствовали и понимали, насколько в неразрывном единении пребывал наш Государь с Церковью, каким глубоко религиозным человеком Он был, и как ясно отдавал Себе отчет в грозных опасностях, которые Его народу готовились от усиления народа еврейского.

У нас они проявляют свою жгучую ненависть, свои преследования и нетерпимость — к Церкви Православной. Во Франции и Австрии, Италии и Испании и т. д. — к Римско-Католической Церкви. Если к Протестантской Церкви они относятся терпимее и даже охотно к ней присоединяются из равных практических соображений, то только потому, что эта Церковь, как христианская, уже разложилась, под их влиянием; что атеизм широко распространился среди исповедующих эту религию, и что большинство протестантского духовенства представляет собой уже исповедников какого, то туманного деизма, а никак не Христианства.

Мне, пожалуй, могут возразить, что я ошибаюсь, полагая возможным, чтобы для евреев религиозные побуждения могли быть сильными и влиятельными двигателями их поступков и действий. Мне возразят, что среди самих евреев наблюдается, в громадном количестве отпадение от своей веры в сторону равнодушия или прямого атеизма. Да и социализм,

выдвинутый евреями как могучее орудие борьбы и приближения к их специфическим целям, в основных положениях своих отрицательно относится к религиозным вопросам какой бы то ни было веры, хотя и тщательно избегает, в отношений иудейства, ставить точки на, И" и специально упоминать иудейскую веру.

Все это я знаю. Знаю, что число атеистов среди евреев очень велико. Но я не берусь разбираться в этом вопросе, который мог бы слишком далеко отвлечь нас. Я только удостоверяю многочисленные случаи, когда можно было наблюдать страстную ненависть еврея к Христианской Вере и большую снисходительность к своей. Может быть, руководители еврейства не так атеистичны (сатанизм не есть атеизм) и не так отошли от своих верований, как ведомое ими стадо? Может быть, в этом случае проявляются атавистические отзвуки давно отжитых времен?

Не берусь разрешить этот вопрос и советую читателям, сомневающимся в правильности моей точки зрения, искать разъяснений в книге Нилуса о „Сионских Мудрецах" и в капитальном труде Шмакова об евреях и еврействе.

Предвижу, пожалуй, еще возражение, а может быть и недоумение некоторых читателей. Может быть, кто либо, мало посвященный в дебри политической и общественной жизни и незнакомый с тайными влияниями, властно руководящими этой жизнью, - подумает, что я отвлекаюсь от поставленной себе задачи, так много страниц этого труда посвящая вопросам масонства и еврейства. С таким мнением нельзя согласиться.

Этот труд посвящен описанию и запечатлению в памяти всех несказанных страданий, скорбей и мук, которые пришлось перенести нашему Мученику Государю и Его Семье.

Путь Скорби выпал на долю Государя как прямое последствие революции; а революция подготовлена, создана и приведена в действие евреями и их верными союзниками и агентами — масонами. Так нельзя же, говоря о Жертве, не говорить и о тех, кто является главным виновником совершенного: поэтому я думаю, что моя тема меня обязывает подробно останавливаться, попутно с ходом моего изложения, на палачах и насильниках Царского Престола и России.

Люди так слепы, так упорно неподатливы в своем неведении тайных организаций, творящих сатанинскую развращения и разложение всего Христианского Мира, что мне кажется необходимым при каждом случае, указывать на страшную опасность, нам угрожающую, всегда над нами повисшую, как Дамоклов меч.

Когда то Дарий, Персидский царь, после первой своей неудачи, когда его войска и флот были разбиты Мильтиадом, требовал, чтоб ежедневно, за обедом, ему напоминали об опасности, какую для его могущества представляла Греция, стереотипной фразой: „Царь, помни об Афинянах". Так точно теперь надо постоянно напоминать легкомысленным и поверхностным людям об опасном и лютом враге, подстерегающем нас и угрожающем „египетскими казнями".

Вот почему, рискуя надоесть читателям своими повторениями, я все же возвращаюсь всегда к этому современному бичу нашей государственности и общественности.

„Сherchez la femme!— говорят некоторые, убежденные, что в каждом преступлении или вообще необычном происшествии жизни человеческой — прямым ли или косвенным поводом к совершению того или другого поступка должна быть женщина.

„Сherchez la juif!" — говорим мы, разбираясь в различных политических и общественных нестроениях, неурядицах, бедствиях и бурях.

Люди не хотят нам верить; принимают за сказки самые неопровержимые сведения о таинственных, скрытых влияниях масонства. Этому вопросу они упрямо противятся при давать какое-либо значение. Как раз обратный такому отношению, особую подозрительность и пристрастие, несомненно под масонским влиянием, проявлялись в прошлом XIX веке отношение всего, касавшегося иезуитов. Тогда в Европе наблюдалась склонность все несчастья, политическая преступления и чрезвычайные происшествия общественной жизни приписывать интригам членов Ордена Иисуса. Между тем, Иезуиты, в сущности, представляют собой совсем не то, что в них хотели и еще хотят видеть ярые „антиклерикалы", которые под неопределенным, расплывчатым лозунгом „борьбы с клерикалами" скрывают свои истинные, непосредственно враждебный Церкви, чувства и действия.

И вот, значит, почему и для чего я отвлекся от описания того времени, когда начиналась война, и вся Россия была охвачена патриотическим воодушевлением и надеждами, увы нас так беспросветно обманувшими.

Государь не хотел» войны. Не только не хотел, но Он был убежденным противником всякой мысли о войне, не находя достаточно серьезных для России исторических и государственных оснований, чтоб идти по тому роковому и ответственному пути, который может быть избран только в случаях крайней, безысходной необходимости, когда достоинство государства или его жизненные, основные интересы не оставляют правителю другого выбора.

Так и смотрел на этот вопрос Государь Николам Александрович во все продолжение Своего 23-летнего Царствования ни разу не уклонившийся от начал миролюбия завещанных ему Его Державным Родителем. Японская война, такая же для России ненужная и вредная, как и Германская, возникла помимо и против Его воли, по какому то тайному предначертанию все той же мировой интриги, внешней выразительницей которой была Англия, но сама служила орудием высшего, тайного судилища, захватившего и закупившего все возможности влиять на судьбы государств и народов.

За год до последней войны, когда казалось, что все условия мировой политики, в связи с Балканскими кровавыми неурядицами, сложились так, что избежать игрового пожара было невозможно, твердая решимость Русского Императора всеми мерами содействовать поддержание спокойствия и выдержки и избеганию Европейской войны — сделала то, что удалось спасти мир от взрыва порохового погреба, уж было сплошь охваченного огнем.

Мало кто сознает и помнить, что Европа в 1912 году всецело была обязана нашему Государю темь, что бедствия, ниспосланный 1914 годом, были в последний раз предотвращены благостным правлением несчастнейшего и благороднейшего Монарха. Тогда в последний раз Русское Государево Дело смогло одержать верх над натиском сил сатанинского наваждения.

По этому поводу, в растроганной памяти восстает воспоминание о незначительном, с точки зрения больших событий, но характерном эпизоде.

В самом начале лета (или поздней весной) 1913 года, возвратись из двухдневной поездки в Берлин, Государь Император рассказывал о впечатлениях, вынесенных Им от этой поездки, одному заслуженному, старому генералу, кажется, старейшему из всех, живших в то время, и ныне уже покойному.(*)

Я вернулся домой", — говорил Государь, — „в очень настроении и остался очень доволен своим пребыванием в Берлине. Прежде всего, прием, оказанный мне Императором Вильгельмом, меня глубоко тронул.

Надо ему отдать справедливость, что он всегда умеет очаровать своих гостей удивительной чуткостью и деликатностью чувств и таким вниманием, такой заботливой предупредительностью и отзывчивостью, что уезжаешь от него всегда с особенно светлыми впечатлениями, вынося полное удовлетворение от общения с ним.

------------------------------------------------------------------------------------------

(*) Генерал от кавалерии Виктор Федорович Винберг.

И в этот раз было тоже самое, но только с тою разницей, что, — так по крайней мере мне казалось, — давало себя чувствовать особенно сердечное и дружественное отношение его ко мне.

В особенности меня поразила одна подробность. Когда, вечером, я вошел, в отведенном мне дворце, в свою спальню, чтобы ложиться спать, я увидел в углу икону Св. Николая Чудотворца, с теплившейся лампадкой, совсем как у нас в России, а на столе стояли портреты всей моей семьи.

Таким теплым, сердечным вниманием я был растроган почти до слез: эта мелкая, интимная подробность, доказавшая личную, обдуманную и душевную заботливость Императора Вильгельма, была такой ценной, милой и трогательной...

„А затем „— прибавил Государь:" не менее, чем от дружбы и внимания, проявленных Императором, я сохранил глубоко отрадное впечатление от той встречи, которую мне оказали Берлинские жители. Должен сказать, что они и всегда бывали очень радушны ко мне; но в этот раз я подметил особенную горячность и искренность всех овации и встреч, которыми они приветствовали своего Русского Гостя.

От этого приема я сохраняю чувство большого удовлетворения, так как мне показалось, что в сердечных чувствах ко мне Берлинского населения сказываются признаки благодарности за то, что я так много усилий положил на предотвращение европейской войны.

Может быть, „замялся Государь, по свойственной Ему скромности и блеснул на собеседника лучистым взором Своих невыразимо чарующих, всегда печальных, глаз — „может быть, я придаю себе в данном случай слишком много значения; но мне кажется, что эту благодарность я в некоторой части и заслужил".

Как и Император Николай Александрович, не хотел войны и Император Вильгельм: оба Венценосца считали возможным Своей объединенною волей предотвратить мир от надвигавшейся грозы. Они забыли, или, может быть, и не знали, что Их Воля была в то время уже обойдена, окручена и скручена всесветной интригой еврейско- масонского заговора. Они не знали, оба Венценосца, что Сами Они подпали уже под неотразимую власть развертывавшихся событий.

Не знали и не понимали действительности и многочисленный, влиятельные группы русских и германских политических и политиканствующих деятелей, также бывших игрушками в руках судьбы, руководимой злейшими врагами тех стран, в которых шовинисты мнили облагодетельствовать свои отечества безрассудным бряцанием оружия.

Многое знала и предвидела Англия; но, разумеется, далеко не все: знала то, что полагалось ей знать.

В самом начале войны рассказывали следующего рода версию о последних до войны переговорах между Германией и Англией.

Когда русская мобилизация, очень странно, загадочно выскочившая на политическую сцену, слишком поспешно, помимо и против желания Государя, — заставляла Императора Вильгельма принимать крайнее решение, Он, будто бы, запросил Англии о позиции, которую примет это государство в случае Его войны с Россией и Францией.

Говорить, что, если б Император Германский знал, что и Англия приметь в войне участие, Он пошел бы на отчаянные средства для улаживания конфликта. Но Англия, будто бы, ответила успокоительно: ни из за Франции, моль, ни из за России Великобритания зевать не будет. Но, будто бы, уже позже, дал разъяснение один из английских, министров:,, мы уже тогда знали, что Германия нарушит неприкосновенность границ Бельгии. А из за Бельгии мы не обещали уклониться от участия в войне".

В Германии желала войны, преисполненная надменности и самомнения, военная партия, мечтавшая об империалистических замыслах, о всесокрушающем могуществе Прусского милитаризма, но занятая и более существенной заботой о трагической необходимости колонизации, в связи с небывало могучим ростом германской промышленности и торговли.

Люди этого склада мыслей восторженно и многозначительно распевали свою традиционную песню: „Deutschland, Deutschland, uber alles, uber alles in der Welt ". Они забывали, к сожалению, или вернее не понимали, что эта прекрасная, вдохновенная песня только тогда может быть спета с полным успехом и в полной гармонии, когда, для ее исполнения, соединятся два хора, два объединенных и дружных народа, Германский и Русский; и тогда они ее будут петь с некоторым изменением или, вернее, с прибавлением нескольких слов будет тогда звучать эта песня следующим образом.

"Rubland, Deutschland uber alles, uber alles in der Welt!"

И тогда, под вдохновляющее аккорды этой песни, оба народа найдут настоящее призвание и обретут всечеловеческое великодушное и благостное стремление к „Миру" о котором неустанно, но до сих пор несбыточно молится Христианская Церковь.

Но этот хор еще был бы неполон и не мог бы всецело обеспечить за собой того мирового значения, о котором я только что упомянул, если б к нему не присоединился третий голос Страны Восходящего Солнца.

Таким образом, я проповедую для моей Родины союз с теми двумя народами, с которыми Россия, на уклоне своей ныне павшей (но временно) государственности, так неудачно воевала.

Оттого то она так неудачно и воевала, оттого то и пре терпела такие, сначала малые, а затем непомерно большие, бедствия(Последствия "Великого", и „Малого" Заговоров), что она, в Государевом Деле своем, пошла против Истории, против заветов своих и предначертаний; пошла по пути, желательному и выгодному злейшим врагам ее.

„Делай обратное тому, что хочет твой враг тебя заставить делать": вот правило, которого надо держаться и в жизни частной, личной, и в жизни объединенной, политической и общественной. Нас враги толкнули сначала на войну с Японией, а затем на войну с Германией. Много бед мы натерпелись от этих войн. Вывод ясен: вот два народа, с которыми народ русский должен быть в тесном союзе, чтобы вернейшим путем обеспечить свои заветные идеалы и стремления и осуществить историческое призвание свое.

Не одна германская военная партия хотела войны. Плотоядно и алчно мечтали о ней и равные банковские дельцы, предвкушавшее великие барыши, во главе с еврейскими банкирами, получавшими на этот счет особенный предписания из „высших инстанций", и вместе с теми крупными и мелкими аферистами и жуликами, которые ныне известны под общим названием „шиберов", так много обогатившихся войной, и тем паче обогащающихся революциями.

И в России была военная партия, самоуверенно и „победоносно" мечтавшая о войне с Германией. Состояла она из небольшой группы генералов, к сожалению, на несчастье России, бывшей в то время влиятельной и авторитетной. Эти генералы принадлежали почти исключительно к русскому генеральному штабу, известному у нас под названием „Черного Войска", покрывшего себя таким несмываемо грязным, черным позором, удивившего мир своей, из ряда вон выходящей, бездарностью, убожеством умственным, нравственным и духовным и, — что ужаснее всего, — потрясающими душу предательством, изменой, бесчестным- забвением священных заветов воина и его неразрывно связывающей, но духовно возвышающей, верности данной Присяге.

Как образчик того легкомыслия, с которым группа этих генералов относилась к их излюбленной мысли о войне с Германией, приведу характерный эпизод и ручаюсь за его достоверность, так как я в нем был действующим лицом.

Насколько помню, случилось это в 1906 или 1907 году. Я был еще Штабс-ротмистром Лейб Гвардии Уланского Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка.

В то время было у нас положение, что один раз в неделю, по очереди в одном из офицерских собраний полков нашей Дивизии (2-ой Гвардейской Кавалерийской), собирались все офицеры дивизии, и кто-либо из нас делал сообщение на какую-нибудь военную тему. Пришлось такое сообщение делать и мне: как говорили, оно оказалось удачным и интересным.

Я говорил о воспитании солдата и, между прочим, упомянул о Германии и о германском солдате; кстати, вспомнил близость и духовное родство обеих армий и высказал мнение о необходимости, ради взаимной пользы обеих стран, тесного сближения России и Германии.

По окончании моей лекции, Начальник Дивизии, Генерал Брусилов (будущий Главнокомандующий), высказал мне самый лестный отзыв, но заметил, что совершенно не согласен со мной относительно взаимных отношений наших с Германией.

„Вы, я знаю", -говорил генерал-„являетесь упрямым сторонником Русско-Германского Союза. До некоторой степени, я готов согласиться с Вами, но однако с оговоркой, что этот союз может состояться не раньше, как после того, что мы сломим военное могущество Германии.

Наши неудачи на Дальнем Востоке оставили горький осадок на национальном самолюбии. Этот осадок надо уничтожить какой-нибудь победоносной войной. Поэтому война в ближайшем будущем нам необходима; и наиболее выгодным для нас будет воевать с Германией.

Вы должны понимать, что цивилизация в каждом народе развивается в ущерб воинственности его. Это мы, более Цивилизованная (?) нация, испытали в войне с нацией Азиатской, менее цивилизованной, чем мы (Японцы то — в сравнении с нашими революционными „обезьянами").

Война же с Немцами, слишком утонченными и изнеженными, вследствие своей большой культурности, сулить нам быстрый и решительный успех, так как Немцы, несмотря на свою образцовую организацию и дисциплину, несмотря на прекрасное вооружение, не выдержат, с одной стороны, тягостней, трудов и лишений походной жизни, а с другой -неудержимого натиска нашей доблестной Армии: ибо наш солдат, менее избалованный и изнеженный культурой, окажется гораздо более выносливым, стойким и храбрым.

Таким образом, сравнительно дешевыми лаврами быстрых побед, мы восстановим наш военный престиж. А затем уже, после заключения мира, возможно, что и начнется оближете между обоими народами."

Насколько позволяли рамки воинской дисциплины, я не согласился с убедительностью этого удивительного разъяснения, которое, если Алексей Алексеевич Брусилов вспомнит о нем, ему наверное захочется скорее вычеркнуть из памяти: теперь то, после германского героического, сверхчеловеческого напряжения пятилетней войны, и подвигов показанных „чудо- рысаками" господина Керенского, сменившими былых, незабвенных наших „Чудо- Богатырей!"

Кроме некоторых генералов (далеко не все русские генералы были так наивны), стояло за войну и много способствовало ухудшению наших отношений с Германией „Новое Время", которое состояло деятельным и исполнительными агентом Англии, под громким лозунгом русского национализма и патриотизма.

Когда восстановится Россия, и снова появятся органы русской печати, не следует допускать, чтобы появлялось снова „Новое Время". Это название будет тревожить тяжелыми воспоминаниями: слишком горькую память оставила умная, талантливая, но безнравственная газета вреднейшим влиянием, которое она оказывала, на русское общественное мнение.

Кроме „Нового Времени", желали войны господа Милюков и Гучков, не достаточно оцененные, по их мнению, неблагодарными современниками, и надеявшееся выдвинуться в общей суматохе... И выдвинулись, и даже горе-; министрами побывали!

Желали и многие другие общественные деятели, из членов „общественной говорильни", и другие, более или менее остроумные, Россияне.

Особливо заинтересована была в войне кадетская партия: научившись приемам революционной подготовки страны на неудавшемся опыте Японской войны, члены этой бездарнейшей и подлейшей партии, истинные, достойные представители нашей импотентной, но нагло самомнительной интеллигенции, хотели на этот раз „в грязь лицом не ударить", как было раньше с пресловутым „Выборгским воззванием", и, использовав войну для революционного выступления, добиться наконец того влияния и, значения в стране, о которых уже так давно и с таким вожделением им мечталось.

За несколько месяцев до войны некий политиканствующий представитель Петербургского высшего общества, издатель славянофильского Журнала, будучи в Вене, где встретился с Графом Бертхольдом, высказал Австрийскому министру, с наглой откровенностью, следующее: „нам нужна война и она будет, ибо без нее нам невозможно устроить в России революцию, которая нам необходима".

На подмогу тщеславию и честолюбию кадет, с не меньшими тщеславием и честолюбием, к ним присоединились богатейшие Московские купчики, которым от пресыщения все приелось в жизни, даже битье зеркал в трактирах и вкус ученых поросят клоуна Дурова!(*) Захотелось и им поиграть в высшую политику. И вот кулаки-скопидомы ростовщической складки развернулись во всю ширь Замоскворецкой бестолковщины. Обыкновенно каждый из них, когда он держит в пальцах пять копеек, то у него ноготь белеет А тут они стали швырять свои миллионы на потребу подготовителей русской революции, тех оголтелых маньяков - идеологов и подлых, бессовестных космополитических проходимцев, делом которых Россия доведена до последней грани позора, преступления, страдания и паденья.

Ибо социалисты, о которых я и завел речь, не менее кадет и купчиков хотели использовать войну для революции, хорошо зная, что во время мира им невозможно было окончательно расшатать твердыню Всероссийского Престола и поколебать испытанную, былую доблесть старой Императорской Гвардии, уложенной в боях Восточной Пруссии, Галиции и Польши, и подмененной преступными отбросами народа, так называемыми „товарищами".

Думаю, что ни революционеры-кадеты, ни революционеры - социалисты, не знали, к чему приведет Россию осуществление их бессмысленно -злобных, тупо -честолюбивых мечтаний. За то знали и ясно учитывали конечные результаты начальники, друзья, сородичи Троцких, Зиновьевых, Урицких и прочей жидовской своры, подготовленной для терзания России.

Как и в Германии, и даже более, чем в Германии, желали войны и банковские дельцы, во главе с еврейскими банкирами, как и в Германии из тех же высших инстанций получавших предуказания и директивы. И у нас также, в хвосте этой компании, шли аферисты и жулики, лихо использовавшие народное бедствие ради переполнения своих карманов.

Вакханалией эксплуатации, грубой, безудержной наживы, воровства и грабительства казны, наши далеко оставили за собой немецких жуликов. Те, по крайней мере, во время войны, пока твердая власть стройной германской административной машины сдерживала их хищнические инстинкты, осмеливались на то, что проделывали у нас и интеллигентные и простонародные классы. У нас уже во время войны началось бесстыдное „шиберство", которым русская интеллигенция показывала наглядные примеры будущим выступлениям красноармейцев. Эта интеллигенция горазда была развращать темный народ громкими, ходульными либеральными фразами, отвращая его и от Бога, и от Царя, и от всех нравственных, сдерживающих человека-зверя, норм; за то в практической жизни охулки на руку не клала и воровала с увлечением, с азартом, где только могла воровать.

====================================================

Я здесь вспоминаю случай, когда некий богатый Московский коммерсант, для шутки, купил у клоуна Дурова, за несколько тысяч рублей его дрессированного поросенка и съел его.

Впрочем, и „ богоносный народ" не отставал от интеллигенции еще в то, дореволюционное время. И ничего в том удивительного нет: ученик действовал по примерам образцам своих учителей. Ибо эта пошлая, бездарная, не мощная, беспочвенная и беспринципная интеллигенция, за последние шестьдесят лет, действительно взяла на себя роль учителя и наставника народа. О „бедном мужичке" проливались сентиментальные слезы слащавого умиления; приносились клятвы ему служить и его просвещать; в диком культ опрощались и нарочито грубели, чтобы больше походить на этого мужичка, и просвещали его... но так просветили, что мужичок пресловутый всякое подобие человеческое потерял...

В такой характерной повадке собственного опрощения сколько сказалось дикой невежественности и тупого скудоумия у самих „просветителей".

“Простой народ", к которому пошла на поклон наша интеллигенция, оказался грубым, невежественным, во многих отношениях диким и наивным, во многих продувным очень нечестным, ленивым, лживым, иногда совсем аморальным. Я говорю о массах, но не об исключениях, на примерах которых и создалась легенда о „народе-богоносце".

Что же делают скудоумные „просветители", натолкнувшись на такое явление?

Казалось бы — здравый смысл подсказывает, что делать все силы и весь труд положить на то, чтобы уменьшить действие этих отрицательных факторов и стремиться к поднятию культурного и нравственного уровня народа? Ничуть не бывало. Наши горе просветители, подлащиваясь к простому темному народу, сами возжелали на него походить и занялись своим „опрощением", что было и нетрудно, ибо сами они, в отношении культуры и воспитания, не так далеки были от первобытного хамства.

Эта картинка из жизни рисует наглядно всю трагедию нашей революции. В Англии, например, царственный характер англо-саксонской расы, стремясь к равноправному поднятию своему к верхам жизни, сделал, единоличными усилиями отдельных граждан, то, что каждый устремился настолько себя в культурном отношении развить и совершенствовать, чтобы не зазорно было подняться до верхних ступеней общественной лестницы. Каждый Англичанин не мог, по желанию своему, сделаться лордом. Но каждый мог, работая над самим собой и преемственно, от поколения к поколению, перенося свои стремления, каждый мог сделаться джентльменом: таким и был идеал каждого Англичанина; таков и был дух его эволюции.

У нас полу зверь, не только невежественный и темный, но в конец развращенный и потерявший всякие нравственные устои, оказался вполне доволен самим собой и возжелал по образцу и подобию своему перестроить всю государственную жизнь и все основы общественности, а потому — с верхних ступеней лестницы стал грубо сбрасывать ненавистных „буржуев" вниз, в грязь и зловоние своего невылазного хамства.

Вот и разница между народным характером русским и английским, между революцией и эволюцией; между благородными, одухотворенными, идеалистическими устремлениями человечества вверх, к недосягаемым, но манящим и зовущим к себе мечтам возвышенных, очищенных идеалов, я между реалистическим барахтаньем в доморощенной грязи низменных помыслов и низменных вожделений, в мелочных, человеконенавистнических чувствах зависти, злобы, корысти, на дне плотских потребностей и плотских побуждений. Одно, эволюция — знаменует прогресс человечества; другое — революция, регресс, — и начинай тогда все сначала...

Параллельно с этой идиотской, самоубийственной работой „просветителей", русское правительство заводило школы и с каждым годом деятельно расширяло свои просветительные задачи. Но русская интеллигенция, русское общество — не дремало и каждую школу норовило захватить в свои руки, для своей специальной, своеобразной „просветительной" деятельности.

Правительство стремилось воспитывать подрастающее поколении так, чтобы из каждого русского гражданина создавать хорошего Христианина, честного верноподданного и искреннего патриота. Это стремление было вполне естественно и нормально; для эволюции народной жизни по пути после- выполнения очередных государственных – за необходимо иметь в своем распоряжении соответственный материал в лице, народа-государственника, если еще не в полнее ясно сознающего, то хотя бы предугадывающего смысл и значение своих, исторически сложившихся, государственных основ.

Но русское либеральное общество не дремало и зорко следило за тем, чтобы виды и намерения правительства не могли планомерно осуществляться.

Какова же была цель, которой это общество добивалось? Вероятно, та, какой и добилось с торжеством правительств сначала Керенского и „бабушки", а затем Троцкого и Ленина...

Как это ни было дико, но наше либеральное обществе было приучено априорно, отрицательно и враждебно относить к своему правительству и, вместо помощи ему, стремилось всегда парализовать действия хотя бы самых благостных, производительных и мудрых планов и начертаний этой бедного правительства, вынужденного от плодотворной, творческой работы созидания выделять значительную часть своих сил на борьбу со своими внутренними врагами, на оборону и ограждение от них.

Так было и тут, в деле народного просвещения. Каждый русский либеральствующий интеллигент считал своими излюбленным делом вкривь и вкось мудрить над пресловутым „бедным мужичком", которому действительной действенной и соответственной помощи никто из непрошенных „благодетелей" не оказывал; разве какой либо „отсталый" помещик — „крепостник" посвящал свою жив) реальному улучшению крестьянского быта. И этот последние случай бывал редко, но все же бывал. За то никогда ничего подобного не бывало со стороны тех, кто косно, глупо злобно коверкал, в пику правительству, ум и душу несчастного мужика, не говоря уже о в конец развращенных городских рабочих.

Как „хождение в народ", практиковавшееся еще шестидесятых годах прошлого столетия и позже, так позднейшее, разнообразное просвещение „мужичка" ваши началось в том, чтобы действовать наперекор действиям правительства, совершенно не вдаваясь в разбор, каковы именно были эти действия и чем были вызваны.

Правительство стремилось, правда — часто неумело и не достаточно деятельно, — способствовать созданию в народе государственника из воспитанных в христианском дух верноподданных, патриотических настроенных граждан вели кой Российской Империи. Но не тут то было.

Тут как тут — находилась русская интеллигенции ничего творить, создавать не умевшая, а умевшая только в огулом отрицать и разрушать, по существу невежественная нахватавшаяся каких то верхушек и обрывков знании, не приспособленная ни к какому производительному отворачивающаяся от всякого скромного, но настоящего труда и ублажающая себя фантазиями, мечтаниями и утопиями.

Так вот же, на зло правительству, как мальчики школьники младших классов, наш либерал, посредством широко по стране раскинутой пропаганды, а часто и одним своим гнусным примером, отнимая у мужика и Бога, и Царя, всякое чувство Родины и веру в нее, и ничего не дав взамен, по неумению и невозможности дать, оставили душу народную опустошенной, лишенной всяких нравственных устоев и очеловечивающих, облагораживающих идеалов.

Долг платежом красен. И теперь, в годы революции, мужик с лихвою выплатил долг своему учителю. Он и ему опустошил и осквернил всю душу, растоптал ее грязными сапожищами, отнял все заветные сокровища этой души, все ее святыни и упования; и самого учителя грубо вытолкнул вон из жизни, на задворки бесцельного, безотрадна го прозябания, запоздалого раскаяния и немощных сожалений. Учение пошло в прок и дало соответственные результаты.

Ибо что другого и могло выйти из этого учения?

Так можно было только готовить „революционных обезьян". Так можно было только создавать тот народ зверь, который всему миру показал себя в своей ужасающей душевной наготе, в своей нравственной грязи, в своих неистовствах и злодеяниях, в своей тупой, животной жестокости и лютости, в своей полной, беспросветной аморальности.

Говорят, что крепостное право развратило русский народ — но это ложь, Я — не поклонник крепостного права; радуюсь, что его давно уже нет, и благоговею перед светлой памятью Царя-Освободителя. Но я утверждаю, что лгут те, кто крепостное право корит в развращении народа нашего: его развратила, сдуру да со с толку, русская либеральничавшая, бессмысленно фрондировавшая интеллигенция — и никто другой.

Раньше не могло быть того повального явления, о котором я хочу рассказать и по поводу которого я вдался в это, вышедшее очень длинным, под наплывом мыслей и чувств, рассуждение.

Раньше — народ боялся греха; уважал душу христианскую; ценил и охранял чужую жизнь человеческую; бывшей часто рыцарем в душе, под Покровом Христианской Благодати, он бывал великодушным, самоотверженным, безропотным и стойким служителем долга и своих немудреных и несложных, но крепких и возвышенных идеалов.

Он несокрушимо, хранил благоговейное чувство послушания Царю и веру в святость, честь и величие своей Родины.

И создавались тогда русские „Чудо - Богатыри ", и удивляли мир величием своего духа.

И все это шестидесятилетней, дьявольски - злобно задуманной, но с русской точки зрения убийственно глупой, пропагандой- безжалостно отнято.

Что же дано взамен этих сокровищ народного духа?

Да ровно ничего. Или нет. Дано то, что я имею в виду; рассказать.

С самого начала, с самых первых месяцев войны, народ русский, пресловутый, но отставной,, народ-богоносец", воодушевленный, вероятно, порывом своей „amе mystique", стал давать большой процент добровольцев- санитаров, все больше из старых, бывалых, прошедших школу еще Японской войны; но много было и новичков, соблазненных, вероятно, рассказами своих более опытных товарищей. И русские бабы стали отпускать своих мужей что то очень охотно.

Стали работать санитары,, и сразу, по всем нашим армиям, поползли зловещие слухи об этой работе: рассказывали, что санитары дочиста „очищают" всех убитых воинов, на поле чести за Веру, Царя и Родину павших доблестной смертью. Пошли слухи и хуже: говорили, что в своей алчной жажде наживы, многие санитары ограбили и раненых врагов, а затем... приканчивали, чтобы скрыть следы преступления.

В Августе 1914 года, под Александровом, я разговорился с только что раненым, пулей в грудь навылет, Австрийским майором, и пришлось мне густо, густо покраснеть, когда он, слабым голосом истекшего кровью человека, мне рассказал, что было у него в бумажнике шестьсот крон, два кольца, портсигар и еще что то, и что все у него украдено санитарами, пока они несли его на носилках?». Слава, Богу, уж, что не убили: вероятно, вблизи было начальство.

Стали ползти слухи еще более зловещие, еще более гнусные рассказывали, что санитары приохотились к своему делу, на беззащитных неприятельских раненых,, закалив" свои, и без того закаленные, души, и стали „пошаливать" (так снисходительно и как бы даже приязненно русский народ отзывается вообще о всяком разбое) и над своими ранеными. Сердце не камень: если кругом было не опасно, око начальства не видело, то случалось „грешным делом" и своих раненых приканчивать, когда опытным чутьем чуяли обильную и богатую поживу.

Учащались посылки в деревню, где шли ликования среди баб: разумеется, не тех баб, что оплакивали честно павших героев, а тех, что благословили на „служение Родине" своих мужей, добровольцев- санитаров.

С деловитой сосредоточенностью принимали бабы с почты посылки, денежный и другие, и, гордясь своими „домовитыми хозяевами", показывали соседкам мужнины „богатые''- подарки, бережно накапливавшиеся в укромных «местах; и в тоже время учащались взносы денег в сберегательный кассы.

Умилялись соседки и завидовали. „И везет же нашей Матрен" — переговаривались они «между собой, понизив голос и лукаво, но сочувственно подмигивая глазом: „вот что значить — иметь хозяина санитаром. Для другой война — плачь и горе; а тут — гляди-кось, сколько радости и достатка в дом идет".

И ни слова негодования или. осуждения: дело житейское; кто же не попользуется тем, что плохо лежит.

Заглушённая развратителями народа, спить русская совесть так крепко, как никогда этого не было во времена самой крайней умственной темноты и невежества; ибо тогда жива была и бодрствовала душа народная.

Слухи о «подвигах» санитаров дошли до Русского Царя, вместе со сведениями о многих и других санитарных неурядицах и недочетах, и в миг были предприняты решительные меры к радикальному исцелению недуга, к вскрытию ядовитого, злокачественного нарывая начинавшего подтачивать великое дело крови, труда и пота всего русского народа. Августейший Двоюродный Дед Государя, Его Императорское Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский, Всемилостивейшее назначен был Верховным Начальником всей Санитарной Части в России.

Воспрянул испытанным, доблестным духом своим маститый Старец и, как всегда бывало в его многотрудной и многополезной жизни, забывая и о своем преклонном возрасте, и о болезнях и недугах клонящейся уже к закату

жизни, все силы возвышенной, пламенной души и все порывы рыцарского, львиного сердца посвятил возможно лучшему выполнению дела, ему порученного Державным Внуком.

И закипела работа... Работа настоящая, дельная, широко и мудро поставленная, с энергией, свойственной этому самоотверженному, подчас тяжелому, всегда благородному я самоотверженному искателю лучших путей жизни.

Стыдно тому русскому человеку, который не знает жизни и дел Принца Александра Петровича. Эта жизнь пронеслась, как бурный поток, вся отданная альтруистическим идеалами и стремлениям, вся поглощенная большой государственной работой на самых разнообразных поприщах творчества.

Нет числа делам крупного масштаба, жизненной производительности и великой пользы народной, который сотворены человеком, не схоронившим, как немощный скупец, пи одного из талантов и даров, ему Господом Богом дарованных, но их всех использовавшим ради действенной любви к ближним, ради беззаветной преданности Родине и сознания долга перед Государем и Россией.

Кажется, нет отрасли русской жизни, где бы имя Александра Петровича не занимало почетного места, где бы его бескорыстный и неутомимый труд не оставил плодотворного, длительной и крупной пользой отмеченного, следа. Высоко стоит это имя и в Русской Армии, и в русской медицине, и в русской науке вообще, и в деле просвещения народного, и в городском самоуправлении, и в земстве даже, и в промышленности, и в земледелии, и во всех областях русской благотворительности: везде своим трудом, своим творчеством, своей широкой и чуткой отзывчивостью запечатлел себя славный носитель этого имени!

Я уверен, что Великий Работник Земли Русской, Царь Петр, из прекрасного далека областей высокого Духа и близи горячей любви своей к России, с удовлетворенною радостью взирает на жизненный подвиг своего отдаленного потомка.

Керенские, „революционные бабушки", Черновы и прочие их приспешники, сии гнойные зловонные язвы зараженного государственного организма, в дни своего торжества, удосужились вырыть из ямы сгнившую падаль сеятелей народного траура, подлых убийц благороднейшего и великодушнейшего Монарха, Царя-Освободителя.

Перед этою падалью они собрали скопище народа, революционные отбросы взбаламученного народного моря, выкладывали ему весь запас социалистических трафаретов и трескучих, избитых на митингах фраз, и истерически выкрикивали:

„Товарищи! Мы собрала вас, чтобы почтить память этих доблестных борцов за ваше счастье и вашу свободу".. и т. д. и т. д.

Глупый народ! Ты поверил им, или сделал вид, что поверил, диким ревом приветствуя этих волков в овечьей шкуре и высчитывая заранее щедрые подачки, которые не выпросишь за холопскую угодливость пред «господами» того дня.

Преступный народ! Ты понял теперь, но слишком поздно, после того как ты уже совершил все свои гнусности злодеяния, — ты понял, каковы были „свобода" и счастье", тебе обещанный. Выслушай же теперь и меня.

Земно поклонись тому человеку, о котором я говорю, ибо мало кто положил, на тебя и твое благо, столько забот и трудов, столько потратил сил своей большой души, как этот самый Принц Александр Петрович, Двоюродный Дед твоего Государя, Помазанника Божьего.

Дело свое он сделал не пустозвонным словом, не бездельным, немощным мечтательством, не подпольными убийцами, подстерегающими из за угла всех честных, любящих Родину свою, русских людей.

Великое дело своей жизни он творил действенной любовью, сознанием своего одухотворенного понимания жизни, восприимчивым умом и горячим, благородным сердцем, и неутомимым трудом.

Низко, низко поклонись и помни, что только подобные люди настоящего труда и настоящего дела могут называться твоими друзьями и благодетелями...

Встрепенулся старый Орел, услышав зов своего Державного Повелителя, Которому всю жизнь свою привык служить не за страх, а за совесть. Он расправил свои, уже дряхлеющие крылья, их могучим взмахом вознесся в поднебесье и все парил над полями сражений, зорко выглядывая, где на грешной земле творится неправда и наносится обида. Заслышав грозный клекот орлиный, в страхе я трепете заметались тыловые шакалы и гиены, и многих из них настиг орлиным боем праведный гнев Царского Посланца.

Много мерзавцев-санитаров закачалось на виселицах; много непорядков и несправедливостей было быстро и круто устранено. Не покладая рук и не щадя своих сил, работал без отдыха и благотворно Верховный Начальнику и всюду наладились порядок и благоустройство там, где дел уже начиналось было развал и распадение. Всюду оказывало Действие, спасительное для народа, бдительное и строгое, око начальства.

Из этого единичного примера я хочу вывести широкие обобщения, в назидание иностранцам, не знающим России, и в упрек многим Русским, не понимающим, а часто упрямо не желающим понимать, своей Родины.

По широкому размаху своему, по энергии и неутомимой трудоспособности по воодушевленным приемам своего производительного творчества, Принц Александр Петрович является из ряда вон выделяющимся, исключительным человеком, особенно ценным в России, свойственные ему качества очень редки. Выбор Государя мог лучше пасть, как именно на этого Родственника Своего.

Но, оставляя в стороне недюжинную личность Принца на том примере можно воочию видеть образец того, как всякое благотворное, полезное, не на время, но в долготе веков совершенное, дело государственного строительства усовершенствования условий народного быта у нас в России всегда исходить с высоты Престола и обыкновенно по почину Государеву.

Если проследить нашу Историю со времен стародавних старины и до наших дней, всюду мы видим эту характерную черту русской жизни, заключающуюся в том, что все эволюционные этапы народного развития, в связи с укреплением государственности, всегда совершались Государевым почином, силой и во имя Государева Дела, и прочным устойчивым бывало всегда только то, что таким путем внедрялось в течения народной жизни.

Никогда русская общественность, даже и в слабой мере не умела и не могла достигать каких либо действительных стойких, самих по себе жизненных, результатов.

Вот в чем коренится исторический и жизненный смысл великой идеи Самодержца Всероссийского, Божьего Помазанника.

Одному ли русскому народу присуще это свойство пасовать, бездействовать и падать без воздействия Государевой Власти?

В Англии, в силу многих условий, происходил совершенно особый исторический ход эволюционного развития народа, и там, несомненно, с давних пор общественность стала активной и принимала творческое участие в национальном конструирование государственного строя соответственно с потребностями и духом всего, высоко эволюционировавшего народного быта.

Но, наблюдая жизнь современной Германии, приходишь к заключению, что здесь также общественность оказалась беспомощной и немощной, как только лишилась высшие объединяющих и регулирующих, директив Верховной Монархической Власти. Теперь, в осиротелых условиях, общественность способна только на мертворожденные заговоры, на праздную и бесцельную болтовню, на траги- комические „путчи" и на апатичную или метущуюся растерянность.

А Франция, в исторических корнях своих и в народного характера бывшая всегда монархической страной, уже более ста лет как ввергнутая в расприи и противоречия партийных разногласий?

Разве у нее оказалась действенная общественность, само довлеющая сила народа, прокладывающего самостоятельно свой эволюционный путь по вехами, им самим установленным.

Конечно, нет, раз народ оказался бессильным против наносного насилия; раз он, немощный и безгласный, попал под власть небольшой кучки проходимцев-парламентариев, преимущественно чужой, враждебной крови, извне черпающих директивы для своего господства; раз народ утратил права своей Христианской Веры и покорно вынужден терпеть угнетете своей Христовой Церкви; раз он идет к вымиранию, и пала его, исторически сложившаяся, государственность; раз искажены все основы его национального характера, вместе со старыми рыцарскими идеалами французской чести и французской доблести давно уже выветренного ожидовелыми французами наших дней.

Но возвращаюсь к началу гибельной и губительной войны.

Мы знаем неопровержимо, что у нас в России войны не хотели Русский Царь и Его народ в своем целом в Германии не хотели войны Германский Император и Его народ. Но война разразилась. Очевидно, мы в то время дошли до такого поворотного момента Истории, когда с волей Государей и с волей народов не считались высшее вершители международной политики.

На мое утверждение об определенном желании Государя избежать войны мне могут возразить, что объявление мобилизации, хотя бы частичной, как было вначале, знаменовало собой решительный поворот в сторону войны и вызвало в свою очередь, со стороны Германии, принятие мер, сделавших положение бесповоротным.

Тем не менее, я продолжаю, настаивать на моем категорическом утверждении, что государь действительно войны не хотел и до последнего момента надеялся, что эта горькая чаша в трудном и несчастливом Его Царствовании —минует.

По всем признакам теперь начинающим обнаруживаться Государь в данном случав, как и во многих других,, был бессовестно обманут. Первоначально объявленная мобилизация была представлена Его Величеству как мера предосторожности могущая в создавшихся международных переговорах оказать очень внушительное действие, но нисколько не связывающая окончательного Царского решения о войне или мире.

Совет, предложенный Государю Императору, на невинный и кажущийся даже и благоразумным, имел вполне двусмысленное значение и не раскрывал Государю правды —может быть, вследствие хитростного, предательского обмана, а может быть и вследствие бесхитростного, по существу также предательского, легкомыслия: а мог быть, и обе эти причины были тут на лицо, в зависимости нескольких инстанций ведавших все подробности создавшегося положения.

Дело в том, что по мобилизационному плану, великолепно составленному, как и доказала наша образцовая мобилизация 1914 года, можно было очень легко призвать под ружье всех граждан, подлежавших вступлению в войска в случае объявления войны; не менее легко можно было, по изменившимся обстоятельствам, отменить мобилизацию и распустить всех призванных по домам. Эти два момента осуществлялись чрезвычайно, легко и просто, все нужные действия про водились плавно, как по заведенной машине, не представляя особых затруднений и не вызывали ни осложнений, ни промедлений. Но этими моментами и прерывалась сноровистость и целесообразность всей организации; а дальнейшее становилось далеко не благополучным.

После отмены уже объявленной и выполненной мобилизации, новую мобилизацию быстро, без проволочек и задержек, провести планомерно было невозможно: новое Высочайшее Повеление вызывало бы, кроме больших задержек во времени, еще и бесчисленное множество мелких и крупных затруднений, которые неминуемо привели бы к полному провалу если не войны (что было бы самым вероятным) во всяком случае всего первого периода кампании.

Все дело было в одной мелкой, сравнительно, случайной оплошности, допущенной в общем мобилизационном плане.

В фабричном деле можно быть вынужденным приостановить работу машины самой совершенной конструкции понести крупные убытки только из за того, что не предусмотрена будет необходимость иметь под рукой какие-нибудь мельчайшие запасные части, какой-нибудь ничтожный винтик например, чтобы, в случае израсходования такого винтика иметь возможность заменить его новым. Приблизительно подобного же рода упущение было сделано в мобилизационном плане.

В каждом управлении уездного воинского начальника хранились индивидуальные, именные пакеты на каждого жителя уезда, подлежавшего призыву в войска, и в этих пакетах заключались все нужные документы, бумаги, предписания, инструкции, которые каждое призывное лицо должно было получить. При объявлении мобилизации, эти пакеты немедленно поставлялись в соответствующие волости, а оттуда в села и деревни и все было готово: в назначенный срок и в назначенном пункте — на лицо оказывались всё призывные, а администрация, со своей стороны, к тому времени уже имела выполненными все положенные ей распоряжения и действия.

План был превосходно выработан; но одного запасного винтика не хватало.

Система индивидуальных пакетов не предусматривала случаев, какой и представился в июле 1914 года, когда Государь, не доводя международного осложнения до войны, мог бы отменить раз объявленную мобилизацию.

Отменить то, разумеется, было вполне возможно, и мобилизованная армия разошлась бы по домам, наверное, не менее быстро, чём она была собрана. Но беда была в том, что, после того, в случае новой мобилизации, так быстро и просто снова собрать всех призывных было невозможно,, ибо не имелось у воинских начальников дубликатов тем индивидуальным, именным пакетам, на которых основывался весь успех мобилизации.

Казалось бы, что не велико было это упущение, вполне свойственное русскому человеку, если верить все той же пословице, нами уже раз приведенной, гласящей, что он „задним умом крепок". Немного оплошали...

И эта оплошность имела роковые, трагические последствия.

Государю Императору знать эти технические подробности было невозможно: да Монарх и не имеет нравственного права тратить себя на изучение этой мелкой для Него и Его Дела техники. Но вышло скверно, что Государя не предупредили об этой подробности. Когда Его Величество решился на объявление предварительной, частичной мобилизации, Он никак не предполагал, что с этого момента выпустил из своей Воли вопрос решения войны и мира, и что больше не в Его Власти руководить развертывавшимися событиям.

Когда, личными переговорами по телеграфу, наш Государь и Император Германский принимали возможные меры к улаживанию конфликта, и когда, по ходу этих переговоров, Государь приказал отменить совершавшуюся мобилизацию, только тогда Русский Царь узнал горькую правду, о которой раньше не потрудились доложить Ему Его нерадивые и не достойные слуги.

Что это было? Оплошность, нерадивость и легкомыслие? Или хитрость, интрига и предательство?

Кажется нам, что было тут и то, и другое: одни — сглупили, а другие — сподличали...

Точно не знаю, но, насколько помню, на процессе Сухомлинова выяснилась еще одна подробность этих дней. Одно из показаний на этом процессе вскользь указывало, будто бы, даже после доклада о затруднительности отмены, Государь мобилизацию все-таки приказал отменить.

Но... Высочайшее Повеление не было своевременно исполнено.

На тайных заседаниях мировых заговорщиков и судьба России, и судьба Германии были решены... Выполнение сатанинского плана было обеспечено сложною сетью интриг, подкупов и соблазнов. .. Оба Государя и оба народа шли навстречу преднамеченной им участи, увлекаемые непреодолимою силой...

Как бы то ни было, но война началась, и Русский Царь принял это тяжкое испытание так, как Он воспринимал и другие многочисленные, частые удары судьбы, которыми даровата была Его нелегкая и малорадостная жизнь.

Как всегда, Государя поддерживало глубокое, в тайниках души коренящееся и непоколебимое, религиозное чувство, помогавшее Ему сносить испытания терпеливо, с искренним смирением и проникновенной покорностью Воле Божьей. Вот одна из причин, почему, в самые трудные минуты, Государь поражал окружающих железной выдержкой, невозмутимым спокойствием и почти никогда не изменявшими Ему доброжелательностью и ласковостью, с которыми Он относился ко всем, с кем имел случай разговаривать.

Только глава, необыкновенные глаза, если всматриваться а них, выдавали многое из душевных переживаний, выпавших на долю нашего Царя.

Глаза большие, лучистые, глубокие, часто рассеянные, как будто думают свою особую думу; обыкновенно ласковые, всегда очень-очень добрые, порой чуть-чуть насмешливые, мудрые, задумчивые, печальные глава. Смотря на эти глаза, часто делалось и очень трогательно, и вместе с тем почему то и очень жутко: ибо проглядывала через эти глава какая то беспредельная, как будто что-то предвидевшая, печаль. Говорят, что глава есть зеркало души: так вот и казалось, что через эти глава на вас смотрит и жалуется бесконечно скорбная и страдающая душа, терпеливая, мудро знающая и предвидящая Крестный Путь и Голгофу...

Необыкновенные глаза! Я в жизни больше таких глаз и не видел, которые производили бы такое сложное, знаменательное впечатление...

Примером тому, какое неотразимо-чарующее действие производили эти глава, может служить мало кому известный случай не удавшегося покушения на Государя летом 1908 года.

В этот год в Балтийское море пришел из Англии вновь выстроенный на верфи Виккерса броненосный крейсер „Рюрик". Крейсеру был назначен Высочайший смотр. Группой революционеров - террористов, во главе с Савинковым, масоном из высоких степеней, решено было этот случай использовать для совершения цареубийства. Один из матросов, в то время когда Государь должен был обходить выстроенную на палубе во фронт команду, взялся произвести террористический акт.

Все было предусмотрено до мельчайших подробностей, В успехе преступления не было сомнения. Заговорщики ликовали... Но... весь план рухнул, совершенно неожиданно. Государь обошел фронт; беседовал, в числе других, и со своим „убийцей", — и этот „убийца" смотрел на Государя, как завороженный.

Его Величество съехал с крейсера, сопровождаемый бурными криками „ура". А один матрос плакал: это был тот... что должен был убить Государя. На расспросы изуверов, „заказавших" ему цареубийство, матрос ответил:,, я не мог... эти глава смотрели на меня так кротко, так ласково"...

Об этом случае упоминает вскользь, в своих „воспоминаниях", печатавшихся в журнале „Былое", сам организатор подлого плана, убийца из подполья, Савинков, который всю неудачу, заговора пытается свалить на нервы матроса.

Нет, тут дело не в „нервах": тут дело именно в Его главах, чистых, светлых, насквозь проникающих в Душу...

Жесток был удар, обрушившийся на Императорскую Семью... Но всеми Членами этой удивительно благородной, чистой, одухотворенной Верою и любовью к людям вообще и к Родине в особенности, Семьи был принять стойко и доблестно, с великим гражданским мужеством и с сознанием Своего и Царского, и гражданского долга.

Со времени объявления войны, вся жизнь этой Семьи могла быть охарактеризована полным отвлечением от личных интересов: все, кроме, разумеется, самых младших Великих Княжон и малолетнего Наследника, ушли в сосредоточенную работу военного времени. Старшая Великие Княжны, в уединенной и тихой семейной жизни и без того мало искушенные в светских удовольствиях и развлечениях, столь свойственных их возрасту, совершенно теперь были отделены от „света" и его суетных забот.

Лазареты, раненые, панихиды — вот чем заполнены были эти молодые жизни.

Государыня стояла во главе такого установления нового строя жизни и Сама, насколько, позволяло Ее слабое, расшатанное здоровье, отдалась работе с той усидчивостью, вдумчивостью и щепетильной добросовестностью, которые вообще составляли отличительную особенность Ее Величества и делали Ее чужой и равнодушной среди мирской суеты светского угара, которым увлечено было большинство нашего Петербургского общества, в клубах, театрах, на балах, обедах и ужинах, в пустых сплетнях и пересудах, а главным образом в пошлом убивании времени за картами, видевшего главный смысл и лучшую прелесть своего не только ненужного, но даже и вредного существования.

Чтоб не отвлекаться и не разбрасываться, я по порядку поделюсь с читателями моими воспоминаниями о Членах Императорской Семьи за время войны и позже, начиная с Государя Императора, перейдя затем ко всему, что могу поведать интересного и личного, притом искреннего и нелицеприятного, о Государыне Императрице, а наконец, посвящу несколько страниц и Августейшим Детям Их Величеств, которые, несмотря на свой юный возраст, заслужили Себе почетное место не только на страницах записок современника, но и на страницах Русской Истории.

Пушкин своей Татьяной, Толстой Наташей Ростовой, Тургенев своими героинями, и многие другие великие писатели Земли Русской увековечили хороший, цельный, обаятельный образ Русской Женщины и произведениями своими, если можно так выразиться, составили некую „Золотую Книгу Русской Женщины" („Lе Livе (d'ог").

Из дальнейшего моего изложения, в котором будут приведены правдивые, беспристрастные, не прикрашенные ни чувством, ни тенденцией, черты из жизней Государыни Великих Княжон, читатели поймут, что в такой Золотой книге эти Царственные Женщины доблестью и страданиями заслужили заглавное, почетнейшее место.

Вся жизнь Государя Императора, с самого начала войны и до дня подлейшего переворота 27-го февраля 1917 года сосредоточилась в трех чувствах, характеризующих историка Его светлую личность. Чувства эти были— безграничная любовь к Родине; полное самоотвержение в дни народного испытания и отвлечение от личных интересов жизни; лояльность и верность заключенным договорам.

Этими стимулами проникнуты были все помыслы, чувства и действия Его Величества.

Я не хочу этим сказать, будто бы Государь, в Своем самоотвержении и самозабвении, отказался бы от Своих семейных привязанностей и интересов. Это было бы неестественно для Государя, так сердечно и горячо Свою Семью любящего. Но интересы Семьи у Его Величества всегда то были тесно связаны с интересами России, а с наступлением военного времени еще полнее были координированы с войной и вызываемыми ей обязанностями.

Не только человек обыденных мелочности и тщеславия, но и вообще большинство людей было бы слишком привержено к собственным своим преимуществам и прерогативам, к своему личному обаянию и к своей славе, или к своему значению, чтобы, во имя высокой идеи, пожертвовать частью своих прав в пользу другого.

Но не таков был Государь Николай Александрович. Отчасти считаясь с общественным мнением, отчасти под влиянием Своей личной оценки, Государь Император счел наиболее полезным, при выборе Главнокомандующего, остановиться на Великом Князе Николае Николаевиче, который и был назначен Верховным Главнокомандующим, почти с неограниченною властью Заместителя Государя в Армии, да и вообще по многим отраслям государственной жизни, вплоть до подчинения Великому Князю многих сторон внутреннего управления, включая и министров различных ведомств.

Еще раз повторяем — чрезвычайно редко бывает, чтобы человек, побуждаемый альтруистическими, идейными чувствами, сумел полнее отрешиться от свойственных почти каждому чувств самолюбия и себялюбия и сознательно, собственной волей, оставить себя в тени, предоставив другому пользоваться теми прерогативами, тем значением и обаянием, той властью, которая по праву принадлежать ему самому. Но именно так поступил Государь. Имея искреннее доверие к талантам и преданности Своего Дяди, Государь облек Его небывало большою властью, считая Его избранником не только Своим, но всего народа; ибо общественное мнение действительно указывало на Великого Князя как на то лицо, которое способно было лучше любого другого удовлетворит общие упования и надежды.

Для человека мелкой души и мелочных чувств было бы, пожалуй, непосильно так скромно поставить Себя в некоторых отношениях на второе место, стушевывая Себя, как это делал Государь.

Так было поступлено, с одной стороны, следствии присущей всегда нашему Императору Николаю Александровичу большой скромности и пренебрежения личными интересами ради интересов общих, а с другой стороны и потому, что считая невозможным, в такое трудное время, отделить Себя от Царственных забот высшего управления государством! Его Величество хотел, вместе с тем, и ответственное дело войны поставить вне ограниченных рамок иерархических счетов и местничества, предоставив Своему Избраннику свободу творчества, и свободу действия.

Чтобы так поступить, надо быть человеком больше души, иметь крупного масштаба государственный ум и глубокое понимание людей, событий и отношений людских. Надо для этого иметь и душу исключительно благородную и любящую; чистую от искушений и мелочей житейских, умеющую во имя Идеалов, отрешиться от своего „Я". Надо для этого также и иметь объективное, философское мышление, при котором мало ценишь и суету массовых восторгов неразумие толпы, и стадную злобу ее обратных увлечений. Таким был всегда наш Государь, так мало понятый и оцененный Своим неумным, неблагодарным и неблагородным народом.

Этот народ ценит, и даже любит, мудрые, но суровые и жесткие правления Иоаннов Васильевичей Грозных, Петров Великих; он покорно и рабски-трепетно подчиняется изуверской, инородческой, лютой и безрассудной власти Троцких и Лениных.

Но нежную душу, живую, всегда проникнутую любовью к Своей Родине, доводящую до подобных же актов самоотвержения, хотя и другого рода, которыми отличалась бурная, страстная, гениальная жизнь Петра (и многих других наших Государей), изысканное совершенство высшей деликатности чувств и высшего проявления культурной человечности -— эти свойства, из которых ажурно соткана тонкая душа Государя Николая Александровича, были этому народу непонятны, и чужды.

Всем ли были чужды? Неужели для всех непонятные? Неужели действительно весь русский народ и такой толстокожий, и такой грубый? Неужели таки бессмысленно- лютый, революционный зверь, которого пришлось наблюдать с тех пор, как отборные силы лучших армий Вельзевула высланы из преисподней для совращения этого народа с его исторического пути, — неужели это и есть настоящее проявление Русского народа, создавшего одну из величайших Империй мира?

История наша учит, что такого рода проявления, хотя в менее ужасающих размерах, случались несколько раз в различные периоды жизни народа. Такие же звери встречались и в диких полчищах Емельки Пугачева и Стеньки Разина, и в разбойных шайках Первого Смутного Времени (мы теперь переживаем Второе), да и в некоторых других случаях и временах нашего исторического бытия.

Эти проявления обыкновенно наблюдаются тогда, когда, то в крупном, то в мелком масштабе, русские люди оказываются отделёнными или отчужденными от животворного воздействия объединяющей, регулирующей и примиряющей верховной Государственной Власти Божьего Помазанника, создавшей и Россию, и русской народ.

Но неужели целиком ошибались великие русские писатели так крепко любившие свой народ и находившее особые чары духовного света в тайниках его загадочной души? Неужели великий провидец, Федор Михайлович Достоевский, только ошибался? Неужели только насмешкой звучит название «народ-богоносец», «богоискатель»? Неужели иностранцы, изучавшие Россию и восхищавшиеся каким-то особым обаянием народного характера, в котором им чуялись отдаленный, мистические откровения, были только слепыми, неразумными мечтателями, верившими обманам своего восторженного воображения?

А Иван Сусанин? А «Чудо- Богатыри»? А Князь Репнин и многие другие, бестрепетно отстаивание свою честь пред всесокрушающим гневом Ивана Четвертого? А Отец Иоанн Кронштадтский? А наши пустыни и наши схимники? А Старец Серафим? Филарет, мудрый Московский Митрополит? Патриарх Гермоген? Другой Патриарх, Филарет Никитич Романов, что из плена требовал от сына-Царя пожертвовать жизнью отца ради интересов и блага Родины? А отец этого Патриарха, Никита Романович, белоснежно-чистый шурин многогрешного Иоанна? А длинный калейдоскоп „Русских Праведников", которых, списывая с натуры, нам дал в своих произведениях Николай Семенович Лесков?

Разумеется, я не берусь перечислить всех бесчисленных примеров Русской Доблести...

Какое же объяснение следует дать этим недоуменным парадоксам? Какое объяснение можно найти увлечениям людей умных (часто — гениальных), вдумчивых и разумных?

Думается мне, что это объяснение кроется в следующем.

Русский народ, грубый, жестокий, очень часто нечестный, легко поддающийся самому безудержному развращению, во многих случаях сверху до низа лишенный чувства добросовестности и чутья собственного достоинства, сплошь и рядом в формах отвратительных, или еще чаще глупых и нелепых, поддающийся стадному инстинкту массовых заблуждении, ленивый, косный, невежественно-самоуверенный и самоуверенно нелюбознательный — этот народ, как никакой другой народ в мире, умеет выделять из своей среды таких исключительные личности, которые освещают часть его облика светом красоты и могущества духовных, нравственных и жизненных богатств. Эти личности творят ее историю в различных отраслях его жизни и обыкновению имеют силу действовать на массы своим благотворным влиянием.

Я знаю еще другой народ, народ отвратительный страшный своею роковою зловредностью, силой своего развращающего влияния и той особенностью, что этот народ не желает работать, подобно другим, в смысле производств реальных ценностей, но стремится для этих целей закабалить под свое владычество все другие народы. Страшнее еще этот народ тем мистическим ужасом, который внушается мыслью о его вековечной живучести, как и живучести присущего ему духа зла.

Само собой разумеется, что я говорю об еврейском народе.

А между тем, но правда в редчайших случаях, и этом народе встречаются исключения. Редко, но бывает среди Евреев поразительно хорошие люди: честные, добрые, сердечные, гуманные, в высшей степени благородные чувствам и побуждениям, одним словом — настоящие праведники, именно такие, каких с любовью отыскивал Лесков; он лично, впрочем, ни одного еврея в своей галерее праведников не выставил. Но праведники такие бывают. И в начале нашей эры у Евреев были праведники и в большем количестве, чем теперь: но все они ушли от евреев, пойдя за Спасителем нашим Иисусом Христом и за Святыми Его Апостолами, бывшими также Евреями.

Как мне кажется, указанные исключения в настоящее время настолько редки, что не могут влиять на представление которое у большинства людей давно уже составилось об евреях и еврействе.

Так не такие ли исключения я ищу и в русском народе? Нет. То, что у евреев является настолько редким, ни значения, ни влияния иметь не может, то у русского народа сравнительно, можно найти настолько часто, что эти исключения по существу говоря, не вполне отвечают такому определению к этому разряду можно подвести целую часть народа, которая в общей массе составит некое меньшинство, могущее поддержать доброе имя России.

В этом меньшинстве и находится квинтэссенция русской души, и оно представляет противовес зверю, явленному революцией.

Так, между двумя крайностями, и находится масса нашего народа и, поочередно подпадая то под одно, то под другое влияние, колеблется, как ковыль по Ветру, между двумя течениями: одно из них исходить из светлых чертогов одухотворенных идеалов; другое — из бездны хаоса надвигается сатанинским наваждением и торжеством адовых сил.

Весь народ наш состоит из возможностей, чреватых и светлыми, и мрачными произрастаниями. Эти потенциальности народа очень разнообразны и широки, а потому велико бывает благо, когда их властно захватывают хорошие влияние в свой угол зрения и под свое водительство. И настает ужас, когда происходит обратное...

Вспоминаю случай, бывший со мной в июля 1914 года, через несколько дней после объявления войны, когда скромный извозчик, в разговоре со мной, выказал тонкое понимание и угадывание русской души.

Я ехал под вечер на извозчике по Невскому. Извозчик был уже пожилой человек начинающейся старости, того неопределенного возраста, который у нашего простолюдина часто бывает трудно точно угадать: не то ему только еще минуло сорок лет, а не то так и шестой десяток доживает. Борода у него была темно-русая и с небольшой сединой; а глаза — ясные, вдумчивые и странно-пристальные.

Мы с ним разговорились, конечно, о войне, потому что в те дни других разговоров не было. Почти сразу он мое воинственное настроение огорошил неожиданной для того времени патриотического воодушевления фразой, высказанной спокойным, уверенным голосом:

„Все это кажется хорошо, как народ сегодня ведет себя и шапками врага закидать собирается. А все равно — из этой войны ничего путного не выйдет."

„Почему ты так думаешь?" — удивленно спросил я его.

„Да потому, что в нынешнее Царствование воевать нам совсем не полагается. При нынешнем Государе никакое Дело не выходить и выйти не может: несчастливый он Царь, и Царствование его — несчастливое"...

Я вспыхнул и уже готов был бешено вспылить.

Но спокойный голос мудрого старика продолжал меня отчитывать. Он совсем повернулся с козел в мою сторону, а лошадка его поплелась шагом.

„Вы, Ваше Высоко6лагородие, не волнуйтесь, о обо мне Бог весть что не подумайте. Я сам — старый солдат; не нынешний солдат, а настоящий, и Царя нашего не меньше чем Вы, почитаю и люблю. Каждого Царя любить надо; а этого — как же не любить и не жалеть, болезного, бесталанного.

Вы сами, барин, поразмыслите и подумайте: ну что хоть раз удалось нашему Царю! Все не спорится, все не ладится. Да и то сказать следует нынче такой народ пошел, такого ли им Царя надобно... Их ух как в железной рукавице зажать следовало бы, чтобы только пищать могли да просить помилования. А тут у нас все добром, да лаской да любовью хотят управлять... А нешто этот народ можно любовью пронять!...

Как же! Держи карман!

А заволновались Вы спервоначалу понапрасну, Ваше Высокоблагородье, потому что Царя я очень почитаю и жалею. Крепко его жалею. .. Ведь душа у него — чисто херувимская. Настоящая христианская, чистая и светлая, что хрусталь. А только — не по нынешнему времени и не по нашему народу такая душа субтильная...

Ну, вот и приехали. Простите меня, что разогорчил и растревожил Вас."

„Откуда ты все это придумал?"- спросил я его.

„Книжки священные мало читаются у нас, барин: в них все написано и всему толкование давно. Вот почитайте ка их сами и многое постигнете. А кое до чего и сам додумался... Ну, будьте здоровы; желаю Вам счастливо воевать."

И уехал, неведомый, на мгновение мне показавший свой таинственный облик, вынырнув из моря народного и вновь погрузившись в него...

На тех же днях я уезжал в Армию. Целая буря мыслей занимала голову, и я имел глупость его отпустить, узнав ни имени его, ни адреса.

Глава 4. Злые вихри.

Первый год войны. Деятельность Государя. Надежды сатанистов на войну. Обаяние Государя. Неотвратимое. Агитация. Слухи и сплетни. Гучков и Пуришкевич. Сухомлинов. Воейков. Русское самомнение и русская зависть. „Русские немцы" и травля на них. Натиск на Власть. Пропаганда в армии и на флоте. Митинг в Александринском Театре. Активное подполье против пассивной государственности.

„Кто соблазнил одного из малых сих», верующих в Меня; тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничной жернов на шею, а потопили его во глубине морской." Мате. ХVIII, ст. 6.

1914 и 1915 годы. С июля по июль. Бурно пронесшийся год первого периода войны. Сколько надежд и упований! Сколько неутешных слез родителей, вдов и сирот! Сколько восторгов и ликований, сколько горделивого упоения! Сколько стремительных разочарований, горя, отчаяния и тоски! Сколько массовых, красивых и великодушных устремлений, сколько высоких подвигов самоотвержения, мужества, благородства и отваги! Сколько разорений, насилий, грабежей, сколько воровства, злоупотреблений и хищений, сколько недостойного соперничества, зависти и интриг, сколько трусости, измены, малодушия, сколько горького срама и неизбытного стыда!

Этими короткими восклицаньями и я ограничу характеристику того года, пронесшегося над Россией, как какой то вихрь, ибо не входит в мои задачи заниматься историей Русско-Германской войны.

Эти восклицания совершенно достаточны, чтобы восстановить в памяти все испытания через который прошел русский народ за эти двенадцать месяцев.

И в испытаниях этих он оказался сломленным и потрясенным до самых основ своих и не выдержал крайнего напряжения всех сил. Оттого то год этот имеет роковое значение, ибо неудачи его и горькие переживания, рядом с упорной, устойчивой доблестью лучших представителей народа, предопределили дальнейшую катастрофу: после этого года народ, в своем целом, потерял равновесие своих духовных сил и стал уже катиться по наклонной плоскости в бездну.

Государь Император, за этот год, был неутомим, находясь в постоянных разъездах: то в Петрограде, в одной из армий, — причем Его Величество всегда знакомился близко с боевой обстановкой, осматривая позиции находясь часто в сфере артиллерийского огня; то в тылу, в лазаретах, в различных областях и городах Своей Империи. То опять в Петрограде; и так без перерыва. Государь бывал и в Ставке, но ничем не стеснял распоряжений и работы Великого Князя Николая Николаевича, чутко понимая, с одной стороны, ответственность Верховного Главнокомандующего, а с другой — и собственную нравственную ответственность.

Пассивность, которую в этом отношении установил для Себя Его Величество, доходила до того, что Он, приезжая в Ставку, не брал с Собой Своего Военного Министра, Генерала Сухомлинова, с тех пор как заметил явный разлад, существовавший между Великим Князем и Министром.

Кстати, следует сказать, что, хотя в Сухомлинове, как Военном Министре, и можно было найти погрешности, пожалуй и недостатки, но те обвинения, которые сыпались на него со всех концов России, то в виде досужих сплетен, то в виде коварных, бессовестных интриг Гучкова, Поливанова и других — эти обвинения были все неосновательны и носили явные признаки злостной клеветы, имевшей целью, дискредитировать Министра, наложить тень и на авторитет самого Монарха, этого министра назначившего.

Я подхожу здесь к краеугольному камню, врагами Царского Престола и Царской России положенному в основание всех своих планов. Им необходимо было довести народ до полного отторжения от верноподданнической преданности которой народ наш испокон веков отличался. Это, частью сознательное, частью, как атавистическая интуиция, воспринятое чувство препятствовало, до той поры, всем начинаниям и козням заговорщиков. Однако, за

шестидесятилетнюю пропаганду, уже очень многое было достигнуто в смысле совращения народа от его традиционных чувствований и верований, как религиозных, так и политических. С воцарением Государя Николая Александровича, были использованы мягкость Его Правления и многие внутренние и международные обстоятельства, способствовавшие революционной агитации, которая прямою, ближайшею целью себе ставил падение Царского обаяния в сердцах и умах народных.

Была пущена в ход сложная сеть клеветы, сплетен, извращений и самой отъявленной лжи, с помощью каковых приемов, к началу войны, авторитет очередного Носителя Мономахова Венца был уже подорван.

К тому времени, в умах творцов черного замысла, и Государь Император, и Государыня Императрица Александра Федоровна, и Августейшие Дети Их Величеств — почитались уже уготовленными, обреченными Жертвами.

Предвкушая злобную радость приближавшегося торжества, диавольские слуги усиливали и расширяли свою деятельность и, как пауки, опутывали своей подлой паутиной, еще не подозревавших неминуемости удара уже занесенного над Ними жертвенного ножа, Вождей старой, великой, могучей, счастливой, Державной России.

Начало войны я считаю первым, уже реальным, этапом Крестного Пути Царя и Его Семьи. Этот Путь, со зловещей и роковой неизбежностью, уже вел свои жертвы на заклание; уже черное крыло „Великого Заговора" бросало свою зловещую тень на Венчанный Головы, а впереди багрово-красные блики предопределяли грядущее мученичество Царя и всей Его, оставшейся чистой и честной, России. Увы, не велика оказалась честная Россия...

К описанию этого Пути я решил приступить, с благоговением до глубины души растроганного чувства, с неизменным поклонением моим заветным святыням, с верой, надеждой и упованиями, которые теперь начинают распространяться по всей России, где стелется и растет грозно-сладостный шепот о Чудесном Спасении и о близости Возрождения.

Диаволы, воплотившиеся среди современных поколений Русского народа, и сыны сатанинского племени оттого на войну и возлагали свои большие надежды, что Государево Имя уже для многих в народной среде не светило прежним озарением неприкосновенного Символа; что клеветники и растлители, как черви гложут внутренность дерева и готовят его разрушение, уже расшатали многие устои славного Bcepoccийского Престола Самодержавных народных Вождей, и можно было вершителям зла с полным основанием надеяться, что война, с ее неизбежными потрясениями и разрухой громовых, катастрофических неудач, довершить еще недоделанное.

Но глаза Государевы... Но ласковая улыбка на Его кротких устах... Но неотразимая обаятельность Его царственного, и вместе с тем чарующе-человечного обхождения... Но чистые помыслы и чистое сердце Его. .. Это все были помехи это были крепкие преграды, надежнее вооруженных конвоев ограждавших от сатанинской злобы. И как раз во время войны, силою обстоятельств, чары этих глав должны были широко повсюду распространить свое умиротворяющее воздействие.

Так в действительности и было. И офицеры, и низшие чины, никогда раньше не видавшие Государя, и жители далеких тыловых городов, никогда и не мечтавшие о такой встрече, — и на позициях, и в лазаретах, и на частных приемах, видели ласку этих глаз, воспринимали благостное влияние чистой Царской души, и уже редко кто мог отойти от непосредственно прочувствованных впечатлений. Для дискредитирования Царской Власти яд клеветы терял тлетворное свое действие.

Многие из тех офицеров военного времени, у которых наши традиционные верноподданнические чувства были довольно шатки и неопределенны, а то и вовсе отсутствовали, рассказывали, что, увидав хоть раз эти глава, уже нельзя было оторваться от их притягивающей силы, делавшей верноподданным почти готового революционера (но не из разряда „меднолобых": эти — безнадежны) и оставлявшей в памяти неизгладимый отпечаток.

Но русско-германскую войну и русско-германскую революцию уготовили такие большие люди, и в их распоряжении находились настолько могучие силы миллиардов, сплоченности, организации, тайны и нравственной неразборчивости в действиях, что все последние преграды, последние, изнемогающие усилия Добра, обречены были на разгром и падение пред торжествующим, превозмогающим все препоны, давно подготовленным натиском Зла. Мир уже тогда всецело был порабощен властвованием Люцифера, земного, плотского бога, поднявшего животную природу человека силой грубых и низменных, но реальных, близких, упрощенных, и тем более соблазнительных вожделений.

И время тогда было такое, которое торжеству Люцифера повсеместно способствовало. Слабы и немощны были светлые излучения среди окутавших землю флюидов зла, насилий, убийства, человеконенавистничества и неправедных стяжаний. Вся земля стонала предсмертными стенаниями сотен тысяч, миллионов молодых жизней, во цвете лет прерывавших, досрочно, свыше определенный предназначения. Густой туман этих ядовитых флюидов застилал нашу землю от Предвечного Света и Его лучезарных проникновений. Но еще не пресыщена была земля переизбытком совершенного зла, непомерностью избытых страданий. Еще стоны замученных жертв не вопияли к Небу о возмездии.

Теперь, с проясненным сознанием, уразумев справедливое соответствие греха, искупления и возмездия, мы уже можем, оглядываясь назад, отдавать себе отчет в совершавшемся.

Для нас теперь понятна вся мудрость, положенная в последовательную смену событий. Беззащитная, чистая и невинная Жертва Праведника, измученного, но не замученного, пройдя черед бездомного Сибирского Странника, превратилась в грозного для врагов наших Великана, которого обратное, неотразимое, победоносное шествие сулит помутившемуся, во тьму погруженному народу возврат к Свету, Добру и Счастью.

Ожесточенно и яростно разгоралась борьба, в которой суждено было тьме восторжествовать над Светом, злу над Добром и неправде над Правдой.

Не одни „Лучистые Глаза" разъезжали по фронтам наших Армий, Разъезжали и другие. Война давала возможность так широко распространить и усовершенствовать агитацию измены, бунта и преступления, как никогда, в пресловутых своих подпольях, не мечтали о том революционные агенты подготовительных эпох.

Были и „Земские Союзы", и лазареты и санитарные поезда, и евреи - вольноопределяющиеся, в вперемешку с русской одураченной молодежью, и вполне к революции подготовленные прапорщики, да и офицеры более высоких чинов, и солдаты из насквозь развращенной рабочей среды, и специалисты-агитаторы, и генералы генерального штаба, и члены государственной думы, и евреи врачи, и врачи русские, и еврейское население западных местечек и городов, фабрики и заводы обширной нашей Родины. Целая армия, фанатичная и злобная, ополчилась против „Лучистых Глаз".

И все-таки, не так легко было побороть эти „Глаза!" Кроме собственных чар Праведности и правды, за Ними стояли тысячелетняя история России и трехсотлетнее великое дело Державных Предков. За Августейшим Именем стояли врожденный, унаследованные чувства народа, предугадывавшего, в своем подсознания, что с этими „Глазами" он связан и Прошлым, и Настоящим, и Будущим, как с не отменным условием своего благосостояния, могущества, преуспеяния и счастья.

Надо было, следовательно, никакими средствами не брезгать, чтобы добиться своей кромешной победы. Но нам всем известно, что не брезгливы на средства сыны обрезанного племени.

У каждого человека имеется своя „святая святых", которой часто даже отъявленный преступник, обагренный кровью своих злодеяний убийца, не дерзает коснуться. Это святилище есть семья, семейный очаг, — отец, мать,

жена, дети, сестры, — сосредоточение чистых и высоки: порывов души, самых дорогих сердцу каждого привязанностей, наиболее чуждых расчета и эгоизма забот.

То, что для отверженного злодея может казаться неприкосновенным, таким не представлялось русско-еврейским революционерам, давно отказавшимся от каких либо предрассудков, по их мнению, ненужных остатков отжитой, как им кажется, старины. Для осуществления своих замыслов, которых торжество Россия ныне во всей красе видит и чувствует, сии „благодетели народные" не остановились перед тем, чтоб пытаться осквернить клеветой, извращенными толкованиями, ложью, подтасовкой передержек, сплетен и слухов, Государев чистый, высокий, образцовый, клевете неприступный Семейный Очаг...

И в этом смрадном деле жидовской подлости кто же принял участие? Многие, очень многие русские люди, и даже значительная часть Петроградского „Большого Света", высшего Петроградского общества!

Армия агентов, работавшая во время войны в целях подготовки революции, была, как мы указали уже, очень многочисленна и с каждым днем увеличивалась новые совращенными.

Агенты эти были частью сознательными слугами революции т. е. принадлежали к одной из оппозиционных политических партий — а такими были все до кадетов включительно и даже правее — частью несознательными, болтавшими языком „за свой страх", но не менее вредными, ибо эти последние были также деятельными разносителями всевозможных сплетен, сенсационных слухов и толкований, и часто не менее ретиво усердствовали на пользу приближавшейся революции, чем те, которые, так сказать, „по обязанностям службы", за получаемые подачки и выгоды, вели определенную тенденциозную агитацию, или же по убёждениям своим подчиняясь инструкциям своих вожаков и так называемой „партийной дисциплине".

Таким образом, вся Россия находилась в бурливом брожении за это время последней подготовительной стадий задуманного злого дела, исполнявшегося с образцовой планомерностью. Во время тягчайшей войны, когда либо веденной Россией, слепые и бесчестные русские люди не совестились волновать как тыл, так и фронт нездоровым, парализующим оборонительные силы Страны, возбуждением...

Само собой разумеется, что главным основанием для успехов агитации во всех классах общества была тем богатейшая и благодарнейшая по содержанию и по изобилию вымыслов, переплетенных пополам с правдой. Я имею в виду, как читатель догадывается, рассказы и якобы „разоблачения" касательно Григория Распутина, таинственного проходимца появившегося неведомо как и откуда из глубин неизвестности и исчезнувшего тогда, когда роль его была исчерпана, его значение стало ненужным, и пьяные подвиги его никому пользы принести уже не могли. Дело было сделано, и существование этого „героя нашего времени" (по времени и «герой») теряло всякий смысл и интерес. Больше того — дальнейшее пребывание его в сей земной юдоли могло оказаться даже и вредным.

В этом очерке, посвященном Царю и Его Семье в связи с нашей революционной трагедией, о такой личности, какой был Григорий Распутин, нельзя говорить только в нескольких строках. Поэтому, ниже, в отдельной главе, я постараюсь разобраться в этом больном, мрачном и загадочном- эпизоде из Царствования нашего Государя, и для самого Государя, и для всей России имевшем такое роковое значение, а пока — я оставляю этот эпизод в стороне.

Революционные „партийные работники" (этим пошлым термином они сами себя называют) работали усердно в успешно во славу грядущей смуты. Но они, до некоторой степени, уподоблялись прежним „подпольным" агентам, имевшим всегда большое влияние на доверчивость и впечатлительность и нижних, и средних классов, но в высших, самых образованных и культурных кругах русского общества (в данном случае я имею в виду не именно „светские", но вообще культурно высшие круги), — их влияние могло быть только ничтожным.

А между тем, „Великий Заговор" тем и отличался от других заговоров подобного же рода, что, как то было в сто с лишком лет тому назад, во времена французской революции, решено было захватить в общую волну, увлекавшую все человечество в желательном направлении, все классы общества целиком. Разумеется, не рассчитывали на то, что и все умные, культурные и порядочные люди выкажут общее сочувствие революционному движению, но стремились нигде в массах не встретить объединенного противодействия, ни тем паче организованной, планомерной борьбы. Понимая отлично, по собственному опыту, важное, решающее значение сплоченной организованности, стремились к тому, чтобы не встретить таковой в каких либо обратных общественных течениях, который могли и должны были возникать на пути надвигавшегося не только русского, но, как и подтвердили дальнейшие события, мирового бедствия.

Кто знает русские общественные круги и характер их полной разобщенности там, где твердая государственная власть их не объединяет и не приспосабливает к производительному участию в общем деле государственного устроения, кто отдает себе отчет в полной не то неподготовленности, не то, вернее, неспособности русских людей к общественной самодеятельности — для того не должно быть удивительным, что так легко было расшатать и деморализовать малодушное русское общество, лишенное указки сверху, лишенное предводительства своей Верховной Власти, и сделать немощным перед свирепым натиском, знаменовавшим гибель этого самого общества. В этом отношении великие мастера своего дела не ошиблись и сумели парализовать какое бы то ни было серьезное общественное противодействие в России. Позже, такого же успеха, при таком же отсутствии серьезного и умного отпора, они достигли и в Германии.

Но как ни слабы были силы сопротивляемости представителей старой культуры, обреченной разгрому и распадению, надо было и в этом направлении организовать работу деятельную и соответственную, для которой мало годились мелкие, безвестные агитаторы. Нужны были крупный имена и всеми признанные авторитеты. Против сил русской общественности надо было двинуть популярных русских общественных деятелей.

Такие деятели нашлись в достаточном количестве, даже с таким крупным значением имени, общественного положения и внешнего наружного облика, при ничтожном значении внутреннего содержания, каким был и послужил делу революции, не ведая, что творит, тщеславный, напыщенный самодовольный, но по существу лично бездарный, ограниченный умом Родзянко, заслуживший себе гадливое презрение всех честных и разумных русских людей.

Но не мог творить главную подготовительную работу Родзянко, выпущенный только в последний момент как представительный статист, как пустозвонная, но кричащая реклама самого низкого и гнусного „Действа", какое только знала наша История.

Нашлись люди, более подходящие, чем Родзянко, которых ум, дарования, энергия и вся предшествовавшая общественная деятельность давно приобрели по всей России широкую популярность. Я имею в виду покойного Пуришкевича и Гучкова.

К обеим этим недюжинным личностям я, до революции относился с большим уважением и сочувствием тем более, что в то время я совсем не знал некоторых изнанок существовавших и тогда. Особенно я сочувствовал

Пуришкевичу. Талантливый, блестяще даровитый, редко образованный и начитанный, большого ума и больших творческих способностей, одинакового со мной, как мне не только казалось, но как действительно тогда и было, политического склада мыслей, Владимир Митрофанович мне очень нравился, и я был его горячим сторонником. В его замысле, осуществленном, к сожалению, слишком поздно, как раз накануне войны, относительно учреждения Филаретовского Общества, я видел большую государственную мысль и всецело присоединился к этому начинанию. Был я также членом Союза Михаила Архангела и немного содействовал в составлении выпусков "Книги Русской Скорби".

Действия и линия поведения Пуришкевича во время войны и революции меня уже от него отвращали, хотя нельзя было не отдать справедливости его высокополезной деятельности по Красному Кресту. Во время революции я уже совершенно от него отошел.

Чрезвычайно жаль, что этот человек, взысканный Богом дарами, граничившими с гениальностью (но никогда границу не переходившими), был чрезмерно обуян личными чувствами, как то—надменным самомнением, любовью к популярности и стремлением к исключительному преобладанию над всеми другими, большой пристрастностью и нетерпимостью к чужим мнениям, а потому и неуживчивостью характера, склонностью, под влиянием своих увлечений и чувств, не разбираться в средствах для достижения целей, и недостаточно обдуманно и осторожно относиться к тем или другим действиям своим. Главным недостатком его было поклонение своему „Я", шедшему в его психике впереди и выше, всего остального. Увы, этот порок вообще свойствен, как никому, именно русским крупным людям и часто парализует ту пользу, которую эти люди могли бы принести своей Родине.

Что касается Гучкова, друга Столыпина, бывшего умеренных политических убеждений скорее консервативного направления, то он раньше, до войны, представлялся мне очень умным, каков он и есть на самом деле, но кроме того искренним и горячим патриотом, в своей общественной деятельности ищущим служения общему благу Родины, но ни как не личным мотивам и побуждениям.

Гораздо позднее я понял его таким, каким он теперь мне представляется, а именно страстным, самовлюбленным честолюбцем (опять тот же обще-русский порок), всевластно отдавшимся желанию играть крупную политическую и общественную роль и ради этой цели готовым разрушать все преграды, представляющиеся на пути.

Кроме того, несмотря на весь его ум и большие способности, этот человек принадлежит к разряду роковых неудачников, которых преследует какая то особая судьба, разрушающая и извращающая всякое дело, ими предпринимаемое. Происходит это, может быть, потому, что у многих таких людей чувство личного честолюбия преобладает над стремлением идти по пути бескорыстного служения целям общего блага и в сознании исполненного, по мере сил и способностей, долга находить достаточное удовлетворение и награду за свои труды.

Как до, так и во время войны, Гучков, вместе со своим другом, очень мало достойным уважения, таким же честолюбцем и большим интриганом, генералом Поливановым, ополчился против Военного Министра, Генерала Сухомлинова, преследовал его своей яростной и придирчивой критикой довел до скамьи подсудимых за преступления, которые Сухомлинов никогда не совершал, по обвинению его измене Родине и предательстве, ради корыстных целей.

Казалось бы, что, решаясь взять на себя нравственную ответственность за обвинение кого либо в одном из самых страшных преступлений, какими может быть отягощена совесть человеческая, Гучков должен был основываться на более веских данных, нежели пристрастный, бездоказательный шепот и ревнивые натравливания обойденного карьериста, Поливанова. На суде, между тем, выяснилось, что других доказательств, кроме подобного рода инсинуации, у Гучкова не оказалось, хотя он раньше очень много кричал о неопровержимости доказательств, имевшихся у него в руках. Ему верили, не ожидая от Александра Ивановича такого легкомыслия и такого увлечения своими враждебными к Сухомлинову и честолюбивыми чувствами. Только на суде выяснилось, что никаких серьезных доказательств в подтверждение своих страшных обвинений Гучков не имел, да и не мог иметь, ибо Сухомлинов в предательстве, измене Родине, никогда виновным не был.

Такое легкомыслие и такое пристрастие, кем бы ни проявлялись — а особенно когда оказался в них повинным крупный общественный деятель —никакого оправдания не могут найти со стороны людей с мало-мальски развитой этикой.

На суде, состоявшемся уже во времена беззакония и попрания всех правовых основ, во времена Керенскаго, Сухомлинов был обвинен очень шатким и двусмысленным приговором, притом вынужденным, ибо остервенелая шайка революционных солдат яростно требовала обвинительного приговора, и судьи, боясь за свою жизнь, как и многие другие малодушные люди того времени, предпочли пожертвовать своей

честью и велениями совести (судейской совести, т. е. двойного священного долга), чем жизнью. Так и предупреждал судей прокурор Носович, навеки опозорившей свое имя и звание, умоляя непременно вынести обвинительный приговор, каково бы ни было убеждение судей, ибо иначе, по его словам, и ему, и судьям угрожала дикая расправа от тут же на суде бушевавшей черни.

Из процесса вполне убедительно выяснилось, что все обвинения основаны были на злобных, личными интригами вызванных и недобросовестных сплетнях Поливанова, рассказывавшего своему другу разные подробности о государственных делах, которые, по Присяге, он никому доверять не смел, и которые вдобавок он извращал, из личных соображений честолюбивого соперничества.

Невольно растет в душе гадливое чувство, когда вспомнишь о всех гадостях и мерзостях, сотворенных таким множеством русских людишек последнего времени.

Будучи строгим критиком Военного Министра Сухомлинова, и даже будучи правым кое в каких, мелочах, ни в одном из главных своих обвинений, Гучков наконец сам оказался Военным Министром. И чем же он ознаменовал свое кратковременное, но памятное управление Министерством, поставившее крест на старой доблести Русской Армии и утвердившее первые зачатки ее разложения и разрушения?

Гучков оказался игрушкой во власти революционной черни, которой тщетно пробовал угодить попустительством и лестью. Под его эгидой был опубликован и приведет в действие знаменитый „Приказ № 1", уничтоживший возможность существования какой бы то ни было армии. С его санкции был награжден Георгиевским Крестом, Орденом военной Доблести, мерзавец Кирпичников, солдат, из строя убивший своего Командира.(*) Затем, совершив эти громкие дела, он ушел, признав свое бессилие совершить что либо путное. Да уж нечего было и совершать! России был крепко привязан камень на шею; оставалось только сбросить ее в пучину. Этот последний акт уже произвел приемник и продолжатель Гучкова, Керенский.

Но, по чести и совести, уйти Гучков должен был окончательно, раз и навсегда, и с арены общественной деятельности.

---------------------------------------------------------------------------

(*) Кстати, Кирпичников подлежал, за кражу, совершенную у товарища, разжалованию в рядовые из унтер офицеров. Убитый им начальник учебной команды, не желая порочить честь Волынца его предназначил, пред самым началом революции, к отправке на фронт, сказав ему; «иди в боях искупи свою вину.»

Люди с таким прошлым не имеют права теперь, когда прояснилось, хоть отчасти, русское сознание, пробовать снова разыграть (уже разыграли достаточно!) какую либо роль в общественной жизни.

Русская Армия отлично поняла всю циничную бестактность Гучкова в его стремлении прицепиться к какой либо деятельности, чтобы сохранить хоть частичку значения. Вскоре после того, как, „стиснув зубы и с болью в сердце", Гучков принужден был расстаться с должностью Военного Министра, он, пользуясь "своим чином прапорщика запаса, сделал попытку поступить в Армию. Для этой цели он избрал Туземную Дивизии, в штаб которой и явился с предложением услуг. На просьбу Гучкова о принятия его в Дивизию, Начальник ее ответил, что такого вопроса, без согласия общества г. офицеров полков Дивизии, он решить не может, и запросил полки телефонограммами. От всех шести полков пришли резкие ответы, что Гучкову в них места нет. Было тем более конфузно, что газеты уже успели протрубить о том, что «Гучков поступает добровольцем в, Дикую Дивизию."» Кроме этой нравственной пощечины, Гучкову пришлось претерпеть еще целый ряд и физических: от Ротмистра Баранова — в Крыму, Корнета Таборицкого в Берлине, и т. д. Неприятные минуты пережитых оскорблений вряд ли, однако, пробудили преступную совесть Гучкова...

О, Александр Иванович!... Уйдите в скромную неизвестность частной жизни и тогда, на досуге, постарайтесь разобраться со своей совестью и понять, насколько Вы своей политической деятельностью оказались, тяжко виновным перед Вашим Государем и Вашей Родиной. Насколько Вы личную месть преследовали по отношению к Государю, недостаточно, по Вашему мнению, ценившему Вашу личность, и насколько Вы, ради личного честолюбия, поступались интересами и счастьем России.

Виновны Вы и в том, что совершенно переоценили свои силы и, будучи вполне неспособным» что либо путное создавать и организовывать, взялись как раз за творчество и организацию, который низвели на плоскость политической интриги. Поэтому каждое Ваше начинание, неминуемо кончалось неудачей, стоившей часто Вашей Родине очень дорогой цены, ибо за ошибки не в меру ретивых и не в меру самонадеянных „спасателей отечества" она расплачивается кровью лучших своих сынов и достоянием, великими предками приобретенным.

Они велики были, эти Предки, потому что они были государственниками, охранителями и творцами государственного могущества. А Вы, почтеннейший Александр Иванович, таковым в нашем мнении не числитесь, а потому отойдите от того, что оказалось вовсе не Вашим делом; займитесь собственной своей особой; а дел общих, государственных — не трогайте.

Вам стыдно так цепляться за то, чтоб удержаться на положении „крупного государственного и общественного деятеля". Вы этого положения не выдержали и свалились с высоты Вашей былой популярности. Ваше падете было справедливо и естественно; и неестественно будет и несправедливо, если Вы будете вновь стремиться вскарабкаться на тот шест рекламы и самоублажения, на котором не удержались. Вы и умный, и культурный, и образованный человек — что в России наших дней встречается не часто; а потому Вам должно быть стыдно всего этого не понимать.

Извинительно, когда узколобый старичок Бурцев, ограниченного ума и тупого, упрямого, фанатичного образа мыслей, не понимает, что такое он собой представляет, чем он безмерно виноват перед Родиной, —- и все еще топорщится и стремится играть какую то общественную роль.

Простительно и оголтелой старухе Брешковской трепать свои юбки, выкраденные из гардеробов Зимнего Дворца, и выкрикивать на разных публичных собраниях свои истерические благоглупости. Что с нее и спрашивать, и взыскать — с этой старой революционной шутихи...

Естественно, что и пройдоха Керенский не унимается: на то он и пройдоха Хлестаковского типа, и ему с Вами не пара, Александр Иванович. Говорю это, несмотря на мое вполне отрицательное отношение к Вам. Вы — великий преступник перед Царем и Родиной; но пройдохой Вас никто не смеет назвать.

Не пример Вам и Савинков: этого каторжника одна только петля уймет, и я убежден, что этой петли ему и не миновать.

Посмотрите на некоторых, правда — немногочисленных, коллег ваших, которые, по видимому, добросовестно сознали свою неизбывную вину и ведут себя с большим достоинством, тактичнее и благоразумнее: они затихли, спрятались и " никуда не рыпаются". И умно делают.

Ваша роль — всех подготовителей, делателей, пособников и участников революции — кончена. Вы свое сделали. Не с вами будем мы восстанавливать и устраивать, нашу Святую Русь, излечивать ее раны. Отойдите же от нас!... Как бы ни была возмутительна роль, которую разыграли Гучков и Пуришкевич в деле подготовки всероссийской трагедии я не посмею оскорбить ни того, ни другого страшным подозрением, не были ли они сознательными агентами евреев, помогавшими общему еврейско -масонскому заговору. Нет, такими они, по глубокому моему убеждению, не были: на такое черное, беспросветно - мрачного преступления дело они не были способны, ибо, после самих себя, они все-таки и Родину свою любили и ее сознательно предавать не стали бы.

Но бессознательно они принесли великую пользу делу еврейский революции. Два самых крупных общественных деятеля России; один- крайний правый; другой—умеренный консерватор; оба — монархисты. И оба, из-за личных неприязненных чувств к Царственной Чете — в рядах противников того Режима, за который, в принципе, стояли и который полагали устоем своих политических убеждений. Это ли не быль козырь в руках врагов Царской России!

Это ли не способствовало, лучше сотен собственных агитаторов, делу ниспровержения Всероссийского Престола.

А первый выстрел революции, произведенный Пуришкевичем в ночь кошмарного, гнусного убийства гнусного Распутина, чего стоил! Нельзя забывать, что этот выстрел был сигналом к началу открытого натиска на старую Россию.

Позже, когда Гучков и Пуришкевич дело свое уже сделали, их обоих можно было и убрать в сторону, что и исполнено было, как совершенно не соответствовавших конечным целям жидов - революционеров и русских революционеров – жидовствующих.

Но пока, их деятельность была несказанно ценной для общей работы низвержения России в бездну, а потому, среди творцов революции, они оба занимают видное место.

К довершению „революционного благополучия", оба они стояли во главе крупных организаций Красного Креста, так что не только в России, в Государственной Думе, на партийных заседаниях, в салонах и ресторанах тыловой жизни они могли широко влиять своими настроениями, резко оппозиционными по отношению к существовавшему Правительству и даже прямо к Царю и Его Семье, но, постоянно разъезжая по всем фронтам всех армий, они влияние свое распространяли и там, где надо было бережно охранять от вредных, наносных влияний сей оплот, сию защиту России, это средоточие мучительно-напряженных упований Русской Земли (*)

И не счесть, сколько честных, простых и бесхитростных офицерских умов смутили эти два человека своими рассказами, своей критикой, своими „разоблачениями", почти всегда в корне ложными, пристрастными или ошибочными, а не то—непроверенными слухами, простыми бабьими сплетнями и пересудами. Так эти два человека, вследствие разных личных побуждений своих повышенных самолюбий и честолюбий, вследствие любви к рекламе, популярности и общественному своему значению, рубили сук, на котором сами сидели, и с падением которого рухнула Россия.

---------------------------------------------------------------------------

*) В последнее до-революционное время, Гучков занимал еще более высокое и влиятельное общественное положение, еще более способствовавшее успехам его бессовестной пропаганды.

А таких людей, как Гучков и, в особенности, Пуришкевич, у Нас так мало... Сколько бы пользы и добра они могли сделать, если б были менее самоуверенны, себялюбивы и честолюбивы, и добросовестнее, самоотверженнее и дельнее; если б умели к более скромной и производительной деятельности применить свои дарования...

На фронтах наших армии Гучков, с мрачным, безнадежно- унылым, многозначительно-укоризненным видом, объезжая лазареты тыловые части и сами позиции, специализировал главным образом свои критические наклонности ( «La critique est si aisee!») на Военном Министерстве и... оттуда критика поднималась и до Главы Государства, до Государя Императора.

Что касается Пуришкевича, то он выбрал себе специальностью негодующие выпады, намеки и прямые укоризны, направленные против Семьи Государевой, в Лице Государыни Императрицы.

Ее Величество, кажется, по его мнению, не достаточно ценила его действительно полезную, талантливую и энергичную деятельность организатора и администратора санитарных поездов и других нужных отраслей Красного Креста. В действительности, дело обстояло несколько иначе. Как всегда властный и нетерпимый, Пуришкевич требовал везде и всюду своим организациям первенства и преобладания над всеми другими, в то время как Государыня Императрица Александра Федоровна мудро и справедливо стремилась к нивелированию и равноправию всех организаций и учреждений, служивших общим целям, и требовала искоренения каких либо интриг и соперничества, роняющих святое дело самоотверженных, альтруистических порывов и стремлений русской души к посильному труду на пользу и помощь нашим воинам. Императрица одинаково и беспристрастно покровительствовала и помогала всём, работавшими на этом поприще, независимо от личностей и большего или меньшего умения каждого приспособить и применить свои силы. Казалось бы даже, что, по сути вещей, более слабые силы и меньшее умение, при одинаково искренних и благородных намерениях, требовали и больше помощи, и больше наблюдения и внимания. Этого Пуришкевич никак не умел понять: вне общего восхваления, лести и ублажения, вне превозвышения над всеми другими — ему жизнь была не в жизнь; а потому он всегда злобствовал против тех, кто не оказывал ему исключительного внимания и не ставил на особый пьедестал.

Вот, как мне кажется, начало и мотив, может быть не вполне сознательный и для самого Пуришкевича, его жгучей ненависти к Государыни, этой непонятой в России и так неоцененной, чистой, благородной, доброй и умной женщине, так много оклеветанной и опороченной, с таким достоинством несшей мученический венец, которым Ее увенчал неблагодарный народ, Ею так сердечно и искренно любимый.

Вполне допускаю, что Пуришкевич себе самому не отдавал вполне ясного отчета в первоначальных причинах своей ненависти; но я вполне убежден, что было в действительности так, как я толкую, его чувство. Пуришкевич был уязвлен в своем безграничном самомнении тем, что Государыня не достаточно ценить и превозносить „гениального Пуришкевича", как и Гучков, при таком же самомнении, уязвлен был Государем, недостаточно ценившим „гениального Гучкова".

Для точности следует оговорить, что дело, в сущности, обстояло не совсем так. В начале выступления Гучкова на арену крупной общественной деятельности, еще во времена Столыпина, Государь Император очень ценил его, как выдающегося по уму и талантам человека. В бытность его Председателем Государственной Думы, Его Величество соизволил даже выказать ему особый знак доверия. В Думе тогда предстояли прения по утверждению кредитов на церковно-приходские школы. Государь вызвал к Себе Гучкова и просил его, в Личное Его Величеству одолжение, поддержать школы и так руководить прениями, чтоб оградить достоинство Церкви от резких выступлений со стороны левых парий.

Гучков обещал исполнить желание Государя, но оказалось, что обещания своего он не исполнил, ибо прения приняли очень резкий, ожесточенный характер, и проект кредитов на школы был провален. С тех пор Государь Император изменил свое отношение к Гучкову.

Как для Гучкова мнимая измена Сухомлинова была предлогом для критики Правительства, т. е. в сущности Государя, так для Пуришкевича был под руками другой предлог. Это был все тот же развратный, загадочный Сибирский мужик, сыгравший в жизни Государыни нашей роль, совершенно подобную роли Калиостро — еврея Якова Бальзамо — в жизни Королевы Марии- Антуанеты Французская Королева была такой же чистой, невинной и благородной солдат, матросов и „их дам", но также были тут же и любопытствовавшие офицеры(*) и всякий „интеллигентский" люд.

Между другими ораторами, говорил „лейтенант французской службы", как он сам отрекомендовался, Лебедев, бывший эмигрант, поспешивший вернуться в Россию после переворота.

Этот господин имел очень большие связи в высшей эмигрантской „аристократии", ибо был женат на дочери Крапоткина. В туже весну 1917 года он был назначен Товарищем Морского Министра, что для лейтенанта, да еще иностранной сухопутной службы, представляло недурную карьеру: вероятно, помогали не одни заслуги „партийного работника", но и „высокая" протекция.

Лебедев с большим апломбом рассказывал, каким путем его партия достигла того, что, в громадном своем большинстве, матросы русского флота оказались верными (слугами революции. Нигде пропаганда не имела таких крупных успехов, как именно среди них, и все сделано было не в самой России, но заграницей, трудами эмигрантов.

По словам Лебедева, его партия, вполне понимая значение вооруженной силы в стране и стремясь ее подчинить своему влиянию, прежде всего избрала флот, как поприще для своей пропаганды, ибо матросы, во время заграничных плаваний и стоянок в различных портах, были гораздо доступнее агитаторам для „обработки", чем нижние чины Армии.

К тому же, среди матросов было много людей, особенно восприимчивых для революционной пропаганды: на флот по набору попадало много рабочих, преимущественно из уроженцев Приволжских губерний, матросов коммерческих судов, разных техников с фабрик и заводов — одним словом, все народ бывалый и прожженный. Результаты оказались блестящими: флот удалось ревоционировать настолько удачно, что, в нужный момент, он весь встал на поддержку революции.

Пропаганда на Балтийском флоте в России была почти невозможна, когда во главе его стоял Эссен. Громадная популярность и обаяние имени Адмирала Эссена, умевшего сосредоточить в своих руках и неукоснительно строгую дисциплину, и порядок службы, и доверие и уважение подчиненных, в том числе и матросов, препятствовали развратительным попыткам оголтелых изуверов. Кроме того, обстоятельство являлось как бы последствием первого, для „героев подполья" пропаганда представляла слишком много личной опасности, чтобы стоило, из за малого результата, которого можно было достигнуть в неблагоприятных условиях, рисковать своими агентами.

-----------------------------------------------------------------------

*) Офицеры, несмотря на требования публики, не встали, когда играли марсельезу. Затем, после приведенной здесь речи Лебедева, они все ушли.

Этот риск тем более был бы неблагоразумен, что у социал - революционеров имелся другой путь, совершенно безопасный и гораздо более действительный, а именно деятельность заграницей, где русская, или вернее еврейская эмиграция была очень многочисленна, я где в распоряжении заправил имелось сколько угодно ловких и исполнительных агентов.

Как известно, целый ряд наших судов ежегодно отправлялся в заграничное плавание. Когда и какие суда отправлялись — эмигранты узнавали своевременно, и прекрасно знали маршрут каждой русской эскадры, благодаря своей отлично поставленной разведке.

По приходе русской эскадры в какой-нибудь иностранный порть, там ее уже поджидали заранее высланные „партийные работники".

Когда матросов отпускали „на берег", эти „партийные работники", как бы случайно, на улице сталкивались с ними и вступали в разговор. Начиналось с того, что высказывалась радость встрече с земляками заграницей, и мало по малу разговор принимал дружеский, задушевный характер.

Затем, новые знакомцы любезно приглашали матросов зайти в ресторан выпить и закусить. Таким образом знакомство уже закреплялось, и в течение короткого времени удавалось заложить в головы матросов нужные мысли, причем обрабатывание этих голов в революционном духе делалось постепенно, с осторожной последовательностью. Первые знакомцы закладывали только „фундамент": развитие мыслей, внушенных ими, зависело уже от ловкости других „партийных работников", которые поджидали в следующем порту, где предстояла стоянка корабля, попавшего в обработку злейших врагов России.

Иногда стоянки бывали длительные, и тогда сразу на одном пункте достигались уже гораздо большие результаты: завязывались таким образом не только мимолетные знакомства, но тесная дружба и единение, так что, покидая очередную стоянку, судно увозило много готовых, распропагандированных эсерами матросов, считавшихся, между тем, матросами Его Величества, защитниками Царя и Родины.

Так эсеры получали кадры „сознательных" матросов: еще более пошлое, чем термин — «партийный работник», как режет ухо каким то неприятным звуком это глупое слово — „сознательный!"

„Сознательные" матросы, по возвращении в Россию, привлекали на сторону будущих разрушителей Русского Государства —все больше и больше приверженцев, как на самом флоте, так и вообще в населении, среди своих родных, друзей и знакомых.

Как рассказывал Лебедев, особенно „кипучей" была деятельность его и его единомышленников в период 1909—1913 годов. Как самохвально и иронически выразился он — „Все эти, Цесаревичи',, Славы',, Олеги',, Богатыри',, Авроры' и, Дианы' возвращались из заграничного плавания, имея на себе громадные грузы нелегальной литературы, которую матросы сноровисто проносили на корабль"..

Можно себе представить, сколько вреда приносил в России такой груз...

Далее продолжал Лебедев:

„Во флоте нам нужно было только нажать кнопку, чтобы там, где бы мы ни захотели, поднялось восстание.

Так было в 1905 году с „Потемкиным", „ Очаковым "; в 1906-ом со Свеаборгом и „Памятью Азова"; в 1907-ом — во Владивостоке, с миноносцем „Скорый". Так было организовано и не удавшееся восстание в Черном море, в 1912 году.

Раз мы решали, что пора где-нибудь поднять флот, то наши руководители оказывались тут – как - тут, и часто матросы узнавали в них тех знакомцев, с которыми встречались заграницей.

Во время войны, наша связь с матросами порвана не была, хотя, конечно, когда флот находился в море, возможности сношений с ним не было.

Но за то, в Балтийском море, 1-ая Бригада Линейных Кораблей („Петропавловск", „Гангут", „Полтава" и „Севастополь"), и часть 2-ой Бригады („Андрей Первозванный" и „Император Павел I"), не принимавшая участия в боях, стояли в Гельсингфорсе и были под непосредственным нашим влиянием. Именно тут мы делали последние приготовления тех борцов за свободу, которые по справедливости могут быть названы красой и гордостью революции".

Так закончил свою речь пресловутый лейтенант Лебедев.

Если читатель припомнить, что в то время, когда проходил митинг, именно эти „борцы за свободу" уже убили в Кронштадте героя-Вирена, в Гельсингфорсе Непенина и зверски замучили многих из своих офицеров, то согласится, что господин Лебедев, назвав этих мерзавцев „красой и гордостью революции", как себе самому, так и революции дал достаточно яркую характеристику......

Циничный рассказ одного из видных участников преступления, совершенного над Россией, чрезвычайно колоритен.

В то время, как Государство, тратило громадный деньги на создание и поддержание на должной высоте боевых и технических требований своего флота, для защиты своих интересов от внешних врагов,—враги внутренние, самые опасные и страшные враги, — своей, как они выражаются, „кипучей деятельностью" делали то, что весь смысл существования могущественного русского флота не только сводили на -нет, но, более того, из этого флота уготовляли себе главного, наиболее сильного своего союзника.

И для чего это делалось? Для блага государства, народа?

Вовсе нет. Это делалось для того, чтобы привести России в то состояние, в котором она находится теперь...

И как легко все удавалось...

Но неужели начальство, офицерский состав — ничего не понимали и не сознавали? Неужели им не приходила в голову мысль о том, что будет с Россией и с ними самими, когда это могучее орудие, предназначенное для защиты Родины, повернется и против Родины, и против них же?

Увы! В большинстве случаев, они не сознавали страшной опасности: формально исполнив свой очередной,, номер" служебных занятий, они мало заботились о том, что, по точному смыслу уставов, не входило в число их прямых обязанностей, и что только по Присяги, данной ими на верность службы, подразумевалось как прямой долг их службы и чести.

Но слова Присяги так всеобъемлюще требовательны...

Они написаны в таком общем духе, что нельзя же всю жизнь свою приноравливать к ним: тогда, пожалуй, ни минуты нельзя было бы использовать для своих личных удовольствий. Притом же, многие приносили Присягу на верность Государеву Делу так же формально-равнодушно, как выполняли и службу Государеву.

В лучших, исключительных случаях, понимали офицеры о готовившемся ужасе. Но что они могли сделать?... „Один в поле — не воин". Кто стал бы их слушать? Русские люди последнего времени имели очень странный понятия о Государевой службе.

Вспоминаю, в девяностых годах, когда Куропаткина только что назначили Военным Министром, мой покойный отец, при первой встрече с ним, его поздравил и сказал: „желаю Вам Божьей Помощи и успеха в Вашем трудном и ответственном деле"... "О", — развязно ответил Куропаткин: «я уже вполне освоился с своим положением.»

Виктор Федорович. Представьте себе — я не только удостоился милостивого доверия и внимания и Государя, и Императрицы, но успел уже подружиться и с маленькими Великими Княжнами"... „Я не такой успех имел в виду, когда пожелал Вам его": холодно возразил мой отец.

Итак, надвигавшуюся грозу сознавало очень незначительное меньшинство. Большинство же беззаботных и легкомысленных Россиян уподоблялось той птичке, о которой говорить старая песенка:

„Ходить птичка весело по тропинке бедствий,

Не предвидя от сего никаких последствий"....

Когда съезжали на берег в иностранном порту матросы которых поджидали „партийные работники", съезжали в офицеры, чтобы повеселиться и отдохнуть от однообразной жизни во время плавания. Этот веселый досуг дорого обошелся несчастным, из которых очень большая часть, в 1917 году, была зверски перебита или потоплена собственными матросами.

Социал - революционеры, а главное — их еврейские руководители отлично знали свое дело, вели его планомерно и в высшей степени искусно.

Для разрушения России, евреям необходима была помощь, самих русских людей, и на такое приспособление русских людей они с давних пор направили свои стремления. Казалось бы, что подобные стремления являются совсем дикими и несбыточными? Как же можно было рассчитывать, что русские люди будут помогать евреям разрушать русское же государство?

Ведь, это выходило бы чем то в роде нелепости и несообразности?

Оказалось, что на такую нелепость и такую несообразность — рассчитывать было можно: евреи блистательно это показали. Ибо они сумели устроить так, что Русское Государство было разрушено русскими же руками.

Этих русских людей надо было только сделать, как это стало называться на революционном языке „сознательными". Тут, в этом слове, заключалась вся премудрость обращения русского народа в палача собственной Родины. «Созидательный», был и атеистом, и социалистом, и интернационалистом, и террористом но приказу пейсатого начальника, и, наконец, темь — партийным работником», который, мудрствуя лукаво, творил в России еврейское дело „не на - страх, а на совесть".

Сначала „сознательными" были сделаны русские студенты, учащаяся молодежь, на которую Родина по праву рассчитывала как на очередных исполнителей русских национальных и государственных идеалов. Расчеты не оправдались, ибо эта молодежь, почти вся, была заведена, как стадо баранов, в дебри политиканствующей софистики и в них запуталась.

Затем пошла очередь рабочих; и они стали почти сплошь все — „сознательными".

Во славу Израиля, стали „сознательными" и матросы — ценный вклад в „сокровищницу" собирательной еврейской подлости.

Оставалось самое трудное, а именно — сделать „сознательными" русских солдат Армии. Твердый это был оплот Царя и Родины; нелегко было развратить эту мощную государственную силу... Но евреи и тут не оплошали: с помощью двух неудачных войн, через посредство напряженных усилий повсеместной агитации, и этот оплот удалось свалить, да еще свалить так удачно, что выскочивший из обломков „сознательный товарищ" стал, „за милую душу", Родину свою разрушать с таким усердием, что превзошел всё возложенный на него ожидания.

Так, по-видимому просто, путем шестидесятилетней, планомерной работы, совершено было крушение великой, могущественной, Всероссийской Империи.

Но кто же так плохо защищал Империи? Что же делала Власть, которой эта Империя была вручена? Неужели внешнее выражение этой Власти, Имперское Правительство, не понимало опасности? Неужели оно бездействовало?

Нет, оно работало, это правительство, работало энергично и опасность понимало. Министерство Внутренних Дел часто возглавлялось людьми выдающимися по уму, характеру, силе воли, верности и преданности Престолу и России. Корпус Жандармов „кипучей" деятельности эсеров противопоставлял не менее кипучую деятельность. Но... страна была населена беспечными, легкомысленными Россиянами, и в состав, правительственного аппарата входили также большою частью подобные же Россияне...

На войне существуют два вида обороны: пассивная оборона и активная. Как ни была бы обставлена пассивная оборона наилучшими средствами защиты, она почти всегда, за очень, очень редкими исключениями, ведет в конечном результате к поражению, ибо активный противник, против которого обороняются, имеет за себя надежными союзниками почин действий, решительность и свободу их выбора: за него- творческая инициатива, а там, где творчество, там и реальные результаты, там и успех.

За то активная оборона, очень часто, при энергии, стойкости и предприимчивости обороняющегося, дарует ему победу-опять же в силу наличности того же творческого начала в действиях.

От злого Иудея, против твердынь русской государственности направившего всю силу своего седого опыта, своей пронырливости и ненависти, русское правительство оборонялось почти только — пассивно.

Но эта пассивная оборона была снабжена самыми могущественными средствами защиты, соответственно той неисполнимой ценности, которая подлежала обороне — т. е. всей тысячелетней России. Само по себе, правительство с трудом могло бы делать больше того, что делало... Но всей мощи обороны было недостаточно против творческого созидания Иудея, как бы там ни было, но он творил большое, сатанински умное дело, планомерно и последовательно преступная исконных и свободных русских людей в покорных, не рассуждающих рабов — „ шабес - гоев ", подготовителей будущего Иудейского владычества.

Напрасно некоторые видные, талантливые представители Жандармского Корпуса, понимая грозные пробелы пассивной обороны, пытались приспособить свой аппарат к особой форме активности, а именно — к провокации, к Азефоновщине.

Этот способ, помимо своей безнравственности и нечистоплотности, помимо того, что он вел к профанации престижа и авторитета правительства, был

слишком мелок, слишком поверхностен и односторонен, чтобы мог стать сильным оружием в грандиозном и односторонен, чтобы мог стать сильным оружием в грандиозной, мировой борьбе, веденной злобным иудеем. К тому же, оружие это было и обоюдоострым: ему в ответ и в парализование его действие враг легко мог противопоставить тоже оружие, что он и сделал.

Нет, эти частичные, близкорукие и нечистые меры не могли помочь!

Для активной обороны Государства правительство должно было выдвинуть творческое, созидательное начало: против армии „сознательных" русских „шабес - гоев ", которых организовывал и выставлял в бой Воинствующий Израиль, Русская Государственная Власть должна была создавать свою армию сознательных, честных и верных русских граждан.

Правительство не могло одно, без помощи и поддержки, обуздать эту мощную, всепобеждающую, праведную Русскую Силу. Для этой цели ему необходима была помощь русских общественных сил. Но эти силы, в преобладающем большинстве, состояли именно из тех Россиян, на которых я указывал.

Вот почему все попытки в этом направлении оставались бесплодными... „Авось!", „Небось!", „Как Нибудь!" и „Ничего!" — проклятые русские словечки!.....

А то еще любимое словечко разных русских общественных, корпоративных собраний и депутаций, периодически повторявшееся в особо-торжественных случаях: „Припадая к стопам обожаемого Монарха, готовы жизнь положить"... и т. д. и т. д.

Составив такую витиеватую телеграмму или „прочувствованный" Верноподданнический адрес, Россияне считали свой патриотический и государственный долг исчерпанным и погружались снова в инертность своего „обывательского" житья.

Одна Государственная Дума действовала активно, только отнюдь не как охранительница государственных устоев, но как ловко замаскированный „шабес - гой"...

Я знаю случай, когда одному Штабс - Ротмистру, во время, предшествовавшее смуте 1905 года, довелось понять, какую опасность представляют для нашей Родины все эти „сознательные" рабочие и матросы, к тому времени с каждым годом все более распложавшееся. После 1905 года стали уже появляться и „сознательные" солдаты в количестве еще не значительному но все же угрожающем.

Ясно было, что наш долг, офицеров, заключался в том, чтобы из своих солдат создавать своих „сознательных", как и долг помещиков был такую же „сознательную" среду образовывать из крестьян. Одинаковы были обязанности и фабрикантов и промышленников в отношении своих рабочих, вообще каждого образованного, честного русского человека в отношении окружающих его темных и невежественных людей, не говоря уже о духовенстве, которое должно было идти впереди такой деятельности.

Одним словом, на всех поприщах государственной и общественной службы, и частного существовании каждого гражданина, если он был честным, верным сыном своей Родины — предлежал священный долг придти на помощь Русской Власти в отстаивании Русской Государственности.

В круге своей специальности, относительно мер и способов, какими мы должны были воздействовать на наших нижних чинов, моему знакомому приходилось горячо проповедовал свои мысли: он высказывал их всем, кому мог, из тех кому сие видать надлежало. Пробовал писать в „Русском Инвалиде": но все его статьи любезно отклонялись. Писал в других журналах, но никто из влиятельных людей внимания не обращал.

Да и то сказать — где же было внимание обращать. „Отбарабанив" свои служебные часы, никто не любил утруждать тебя еще какими либо „сверхурочными" государственными делами. Каждый спешил пообедать, а затем засесть за карточный стол, который, в сущности говоря, и служащему, и не служащему Россиянину представлялся главным смыслом, или по крайней мере главной отрадой существования.

„Союз Русского Народа" и некоторый другие организации созданные людьми, отдававшими себе отчет в совершавшихся событиях, тщетно пытались образовать чистое, Русское, национальное течение „Против Течения". Ни откуда настоящей, достаточной и действенной помощи эти организации не получали.

Дубровины, Марковы, Пуришкевичи, Булацели — могли многое рассказать о том, как мало было у них друзей, покровителей и помощников, и какое бесчестное количество врагов...

К тому же — все они еще и ожесточенно ссорились между собой, на почве личного честолюбия, личного тщеславия, личных интересов и забот...

О, Россияне...

Глава 5. Черное войско.

Военная катастрофа 1915 года. Императорская Гвардия и Генерал-Адъютант Безобразов. Упадок воинского духа. Туземная Дивизия под предводительством Великого Князя Михаила Александровича. „Трупики для донесений". Русский Генеральный Штаб и Академия Генерального Штаба. Мнения о нашем Генеральном Штабе Германского офицера и Воеводы Путника. Расширение прав Генерального Штаба при Сухомлинове. „Моменты"-заговорщики. Возложение на Себя Государем Императором Верховного Командования. Великий Князь Николай Николаевич. Генерал Алексеев. Отношение к заговору высшего командного состава Армии. Рузский. Ротмистр Граф А. В. Гендриков. Псковская западня и „верноподданнические " телеграммы главнокомандующих. Генерал В.И. Гурко. Случайные железнодорожные разговоры. Неожиданность переворота для Армии. Генерал- Адъютантские вензеля. Подпольный шпион при Ставке. Обеспечение победы планом кампании 1915 —1917 г. г. Боязнь заговорщиков конечной победы Царской Армии. Письмо Милюкова. Усиление крамолы.

„Тогда один из двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам. И сказал: что вы дадите мне; я вам предам Его? Они предложили ему тридцать серебреников "... Матф. XXVI, ст. 14-15.

Военная катастрофа, летом 1915 года разразившаяся над ошеломленной, приведенной в недоумелое отчаяние и растерянность, Россией, была потрясающим ударом, сокрушившим в корне дух народный. Как мы выше уже упомянули, эта катастрофа знаменовала не только полное крушение первого периода кампании, не только заставляла опасаться конечного нашего поражения, но она разбивала последние устои Империи, уже в достаточной мере расшатанные революционной пропагандой, и ставила крест над всеми заветами старой России, над всеми возможностями сохранения и ограждения ее могущества и преуспеяния. С этого момента были парализованы все консервативные, искренно-патриотические силы страны, которые могли бы сосредоточить свое противодействие надвигавшейся беде.

Я в данном случае не имею в виду правительственного противодействия: оно, разумеется, пыталось бороться до последнего, рокового часа, в лице более или менее достойных, и более или менее сознающих грозное положение, своих представителей. Но правительству в тот момент было необходимо, для сохранения равновесия, иметь возможность опереться на какие-либо общественный силы, которые могли бы быть использованы в смысле восстановления и укрепления пошатнувшегося авторитета власти. Таких сил в своем распоряжении правительство уже не имело: оно все было охвачено не то прогрессивным параличом, не то быстро распространявшейся заразой массового безумия.

Трудно было бы касаться вопроса о том, кто был виноват в катастрофических неудачах лета 1915 года. Было бы опрометчиво и несправедливо бросать всю тяжесть обвинений на Верховного Главнокомандующего, Великого Князя Николая Николаевича. Было бы не менее опрометчиво и не менее несправедливо теперь, когда мы многое узнали из того, что так превратно и тенденциозно рассказывалось в то время, если бы всю вину за наши неудачи мы бросили на первую жертву масонского подкопа, злоб и завистей людских, а именно — на Сухомлинова.

Сухомлинов был неповинен ни в недоказанной и сомнительной измене Мясоедова, погибшего, кажется, искупительной жертвой, ни в злоупотреблениях, которые якобы имели место в его управлении военным министерством, ни в трагическом недостатке винтовок и снарядов, которым мы страдали отчасти вследствие несовершенства и неурядиц транспорта, отчасти вследствие административных непорядков, существовавших в действовавшей армии, но главным образом вследствие интриг и противогосударственных настроений государственной думы, еще до войны предпринявшей поход против всего Правительства Императора Николая II, а особливо против Военного Министра, которого все мероприятия тенденциозно и пристрастно критиковались, дискредитировались и тормозились.

Сухомлинов, может быть, и бывал грешен некоторой долей нелишней доверчивости, пожалуй даже и непредусмотрительности, но никак ни одним из тех тяжких государственных преступлений, в которых его страстно обвиняло раздраженное, несправедливое и неосведомленное общественное мнение всей России.

Причины наших неудач надо искать глубже — в выявившихся наконец результатах злой работы внутренних врагов России, в течете трех последовательных поколений (шестьдесят!, лет) систематически развращавших русский народ и сноровисто подготавливавших то революционное быдло, которое кровавыми варевом своих преступлении разнесло далеко по всему миру угар своего бессмысленно злобного, самоубийственного похмелья и своей службой чужим вожакам убийств и злодеяний обесчестило летописи своей Истории.

Несмотря на воинственные настроения 1914 года и казавшийся прочным патриотический подъем народных чувств, по существу фальсифицированный в большой степени газетной рекламой, — русский народ встал на войну с Германией вовсе не тем, каким умел бывать раньше, когда своему „Батюшке-Царю" отдавала соль Земли Русской, бессмертных в памяти народной, незабвенных наших старых солдат, о которых величайший, гениальнейший авторитет Войны, Император Наполеон I, говорил: „русского солдата мало убить — надо его еще повалить"...

В первые два года войны, да и в последующие два, но уже в более редких исключениях, были у нас воинская части — полки, дивизии и целые корпуса, являвшие примеры высокой воинской доблести и умевшие поддержать старую, заслуженную славу русских боевых знамен.

Прежде всего, наша Императорская Гвардия в 1914 и 1915 г. г. была бесподобна и вся легла, в почти полном составе офицеров и нижних чинов, на кровавых полях боевых столкновений.

Несмотря на неотъемлемое право Русской Гвардии на всеобщее уважение к проявленным ею мужеству, стойкости, непоколебимости в исполнении своего долга Царю и Родине, несмотря на то, что за первые два года войны она стяжала много новых лавров к старым памятникам былой своей доблести, несмотря на ее во всех отношениях примерное и блестящее боевое состояние и на высокий дух — в эту войну, и пожалуй в первый раз за всю русскую военную историю, взаимоотношения между Гвардией и Армией были менее братскими и искренними, и не всегда, подчиняясь недостойным чувствам зависти и соперничества, Гвардии воздавалось справедливо должное от других собратий по оружию, склонных умалять ее заслуги и относиться к ней если не с неприязнью, то с некоторым предубеждением.

Вселить раздор между отдельными частями одного общего целого, каким должна была быть вся Армия — входило в расчеты сеятелей всероссийской смуты, и они разумеется не преминули способствовать возрастанию семян раздора и взаимного недоверия, ими же самими посеянных.

Дело было в том, что Гвардию считали одним из сильнейших препятствий для осуществления подготовлявшейся революции: всем были известны ее испытанные верноподданнические чувства и крепкие полковые традиции, обеспечивавшие надежную защиту государственного могущества и Неприкосновенности Всероссийского Престола.

Принимались все меры для паралича этой силы, и в этих видах, в течете трех лет, Гвардию выставляли вперед на почетную, но обоюдоострую обязанность постоянного участия во всех боевых действиях, наиболее почетно-ответственных, но и наиболее губительно- исстрачивавших весь коренной состав этого отборного войска.

В самом начале войны совершена была ошибка, когда всю Гвардии отправили в поход, не оставив половины каждого полка для охраны столицы.

С самого начала войны, не сдерживали воинственного настроения гвардейских офицеров, целиком выступивших в кровопролитные сражения, в составе своих рот, в неограниченном числе, много превышавшем требуемое. Бывали случаи, что из рот, в первые же дни, выбывали все офицеры, выступившие в бой вдвое и втрое в большем количестве, чем следовало для занятия строевых должностей, ту ошибку поняли только позже, когда везде и повсюду стал ощущаться большой недостаток офицеров.

Я не боюсь впасть в ошибку или крайность, утверждая, что где то, кем то, определенно проводился тайный замысел возможно скорее изжить, испепелить настоящей, опасный состав старой Русской Гвардии. Вполне сознавая ответственность, которую беру на свою совесть, я кроме того утверждаю, что многие высшие военные начальники из генералов генерального штаба не были чужды этой тенденции, правда, не всеми понятой во всей гнусной осязательности ее затаенного предательства.

Кроме предателей и слуг масонства, не все и честные наши военные начальники понимали, что сознательно, намеренно, умышленно губится цвет нашей Армии, главный оплот Престола — Гвардия...

Некоторые, однако, понимали, становились выше других, боролись как могли против этого и... безрезультатно. Стремления сохранить целой основу, на которой потом виделось бы возрождение Гвардии, честного, благородного, безвестно преданного Престолу Генерал -Адъютанта В. М. Безоразова, чутко, проникновенно сознававшего затаенную мысль заговорщиков, встречаясь с какой то невидимой волной, неизменно рушились...

К несчастью, немного было, даже среди честных и верных генералов, таких, кто обладал бы в этом случае чуткостью и дальновидностью Безобравова. Немного Государь имел и таких, всем сердцем и всей душой Его любящих, самоотверженно Ему преданных, подданных. Оттого то Безобразова заблаговременно, до революции, убрали, разорвали его связь с Гвардией...

Дам пример, обратный Безобравову.

Хороша была и почти вся наша армейская кавалерия: там царили традиционная преданность и верность Престолу. Вследствие гораздо меньших, сравнительно с Пехотой, потерь на войне, там сохранялся основной кадр офицеров и в старом духе воспитанных нижних чинов. Пополнения развращенной и распропагандированной, революционной молодежью там не могли иметь того губительного воздействия, какое производили в опустошенной боями пехоте...

Что же было делать заговорщикам, чтобы парализовать такой „опасный элемент?" Уничтожить его, как уничтожили Гвардию? Но осуществить этот план, в его целом, было затруднительно, да и поздно — не хватило бы времени для полного уничтожения...

„Талантливые люди" придумали двоякое разрешение затруднения.

В 1916 году значительную часть кавалерии спешили и послали в окопы, в пешие атаки, в пешие бои и сразу сильно повысили процент боевой убыли (особенно — офицеров) и тем расширили доступ „драгоценных" для революции пополнений, несших в чистые, здоровые полки свой гнилостный яд разложения..

Кроме того, однородная служба сближала тесно жизнь кавалерии с жизнью пехоты, и „готовая" пехота получала обширное поле действия для „подготавливайся" кавалерии. .

Так губили драгоценный (в настоящем смысле) род оружия, искренно думая о пользе делу... Увы! Видимый инициатор этого плана, один из доблестных наших генералов, горько ошибался в этом случае, сам того не сознавая...

Чтобы полнее осветить вопрос о происках, направленных против Гвардии, следует упомянуть о борьбе, которую вел Командир Гвардейского Корпуса, все тот же Генерал - Адъютант Безобразов, с Управлениями Генерального и Главного Штабов и вообще с высшими чинами Военного Ведомства, разумеется, поголовно числившимися по Черному Войску.

В каждом гвардейском полку общество господ офицеров составляло замкнутую, сплоченную корпорацию, которая, во главе со старшим полковником, хранила и поддерживала дух, заветы, традиции, дававшие свою особую индивидуальность каждому полку и отличавшие его от других. Таким образом полк не был только одним из „номеров; дивизии, но представлял определенную, самодовлеющую, индивидуальную величину.

Этот порядок обеспечивал высокие качества Гвардии и преемственно поддерживался тем, что каждая такая офицерская корпорация самостоятельно решала вопросы о приеме в полк новых своих членов, т. е. — что никто из молодых офицеров, выпускаемых из военных училищ, не мог по своему желанию войти в любой из гвардейских полков, но должен был для того удостоиться согласия господь офицеров его принять в свою среду.

Такой порядок был бы необходим для всей Армии, но особенно обязателен для Гвардии, на которой лежит долг охранять оплот России — Царский Престол и Императорское Правительство.

Что касается состава нижних чинов в гвардейских полках, то они поступали по набору решительно из всех частей России, причем подбирались преимущественно из лучших новобранцев.

И это — также было необходимо все для той же цели первостепенного государственного значения — для охраны сосредоточенного в столице Империи Центра Власти.

Вполне понятно, что заговорщикам, масонам и их сознательным и несознательным агентам, очень не нравились эти два начала, и они уже давно пробовали добиться их уничтожения. Но, в нормальный, Императорский период существования России, эти начала оставались незыблемыми.

Уже давно такое положите стало вызывать неодобрительные отзывы многих наших „ученых" генералов из Черного Войска.

Будущей Генерал-Адъютант и „генерал-предатель" Алексеев, в начале девятисотых годов, в бытность свою профессором Военной Истории в Академии Генерального Штаба, с кафедры высказывал своим слушателям мысли, выражавшие не сочувствие идее существования Гвардии.

Для профессора было в значительной степени бестактно высказывать такое свое личное мнение перед аудиторией, в состав которой входил известный процент гвардейских офицеров. Для генерала службы Его Величества было дерзко и нелояльно критиковать то, что поддерживалось и одобрялось Государем Императором. Если в Университете свободное изложение теории, лично лектором исповедуемых, для штатского профессора и бывало допустимо, то военнослужащему, связанному воинской Присягой и воинской дисциплиной, никак нельзя было позволять себе эту вольность.

В том то и была беда, что „ученые генералы" духом воинской дисциплины и уважением к воинской Присяге, принесенной ими, как и другими, — проникнуты были мало и с ними мало считались.

Тот же Алексеев, в той же Академии и с той же кафедры, много говорил о не современности и вреде существования Дворянского Сословия.

Генерал, однако, не был же профессором Государственного Права, но Военной Истории: к чему же ему было затрагивать вопросы, чуждые его специальности, и опять же для военнослужащего не допускавшие критики?

Эту мысль, ограничивающую для военнослужащих права личности, но возвышающую доблесть и достоинство рыцарственного служения, не поймут многие штатские; увы, не поймут ее и очень многие военные нынешнего времени... Но она верна, и только при ее восчувствовании государство может считать себя обеспеченным под охраной своей армии. Иначе в любой момент затруднительных осложнений, который всегда возможны и вероятны в сложных явлениях исторической жизни государства, может произойти то, что произошло в России, когда, в пору труднейшей из войн, какие когда либо знала наша Истории, доверенные вожди Армии бесчестно, клятвопреступно изменили своему Верховному Вождю и Государю, предали и Его, и России, и таким образом стали первыми, основными виновниками всех воспоследовавших ужасов, всего не избытого позора и раззора Родной Страны..

Как только, к 1916 году, вследствие громадной убыли доблестно павших офицеров, в офицерском составе нашей Армии стало грозно ощущаться острое поредение, Генеральный Штаб, в отношении Гвардии, воспользовался этим пробелом и стал настаивать на том, чтобы был нарушен обычай, ограждавший целость, единение, сплоченность гвардейских полков и их до той поры несокрушимую верность исконным заветам русской государственности. Штабные генералы решили, что надо воспользоваться трудными обстоятельствами войны, которой неудачи произошли не без их участия и вины, и уничтожить раз навсегда права офицерских корпораций охранять достоинство и честь своей среды. Под предлогом вредных проволочек времени и нежелательных в военное время осложнений, стали впускать в полки офицеров, не обусловливая этот выпуск согласием полковой офицерской семьи.

Против этого нарушения старых полковых традиций энергично восстал Генерал-Адъютант Безобразов, и только послов того, как его удалось сменить, смешанная толпа молодых людей, с бору да с сосенки, заполонила знаменитые своей старой доблестью полки. В дни революции, многие из этих „гвардейцев" новой формации опозорили честь полков, мундиры которых носили „непрошенными гостями".

Так же энергично боролся Безобразов против стремления Штаба ввести в Гвардии территориальную систему комплектования.

До последнего времени, стоявшие в Петрограде гвардейские запасные батальоны, имевшие назначением обучение новобранцев и пополнение ими убыли своих действующих полков, — до последнего времени, как я говорю, эти батальоны получали новобранцев на старых основаниях: для Гвардии отбирались новобранцы с населения всей России, без ограничения какими-нибудь округами или губерниями нашей территории.

Опять таки под предлогом затруднений военного времени, „ученым" генералам показалось очень соблазнительным использовать момент и ввести новый порядок, при котором гвардейские запасные батальоны получали бы своих новобранцев исключительно, из населения губерний, ближайших к месту стоянки этих батальонов, т. е. к Петрограду.

Для человека, упускающего из вида смысл и назначение Гвардии, или не желающего считаться с очевидностью той истины, что охрана столицы Империи отборными, безусловно надежными и верными Присяге, воинскими частями — является необходимым залогом спокойствия, целости и преуспевания Государства, для такого человека вновь вводимая мера могла показаться вполне разумной и целесообразной.

Но при такой мере элемент подбора и выбора совершенно исчезал: в ряды Гвардии автоматически вливалось население Петроградской и окрестных с нею губерний. Эти губернии населены почти сплошь фабричными и заводскими рабочими, в конец за последнее время распропагандированными в революционном духе. Что касается крестьян этих губерний, мы можем отчасти судить о степени их потрясающей развращенности по нашумевшей в свое время книге Родионова — „Наше Преступление". Родионов описал в своей книге Белозерский Уезд Новгородской Губернии. Я случайно знаю этот уезд и нахожу, что автор описал его фотографически верно, но... греховный мрак духовного и нравственно одичания этого уезда в действительности еще более беспросветен был в то время, чем в книге.

И вот таким то элементом решили пополнять, в кровавых и победных боях поредевшие, ряды старой, доблестной, русской Императорской Гвардии...

Вполне естественно, что честный и верный Безобразов, пока стоял во главе Гвардии, не мог допустить, не мог санкционировать малодушным непротивлением такого бесславного эпилога ее славной Истории.

Только с уходом Генерал- Адъютанта Безобразова удалось скрытым врагам России настоять на своем и ввести этот новый порядок, лишавший Гвардии не только возможности быть укомплектованной отборной, надежной в государственном смысле частью населения, но еще, как бы умышленно, вливавший в ее составь явно «революционный сброд». Этот сброд и оказался вскоре достойными „товарищами" Керенского и „революционной бабушки", покрывшими позором седую славу наших знамен...(*)

Неужели можно допустить, со стороны „Черного Войска", такое недомыслие, чтобы предположить, что оно не видало, что творило? Не правильнее ли будет утверждать, что оно умышленно и сознательно революционной Гвардии, бывшую до той поры верным и надежным оплотом атакованной со всех сторон Монархии?

Рядом с Гвардией, много было и других войсковых единиц, доблестью, мужеством и самоотвержением нисколько ей не уступавших.

Сибирские корпуса, Кавказские, многие из Центральной России, Кавалерия, легендарная Туземная Дивизия, даже многие наспех сколоченные, запасные части — показали себя вполне на высоте выпавшего на их долю тяжелого и самоотверженного, государственного долга. Но никогда, ни в одну войну, не было, с самого начала, столько случаев, когда и отдельные лица, и целые части выказывали паническую трусость, дряблое и неустойчивое понимание воинской чести и, если уж не вспоминать о таких позорных исключениях, то довольно часто встречавшаяся робость и нерешительность, легшие в основу наших роковых неудач 14 и 15 годов.

(*) Вспоминается характерный эпизод из моих тюремных переживаний. Я сидел в 1918 году в Петроградской тюрьме,, Кресты". Как и полагается, там ежедневно сменялись караулы из различных революционных полков. Однажды, при карауле бывшего Лейб -Гвардии московского полка, со мной разговаривал караульный начальник, бравый унтер- офицер старого времени, но вполне революционизированный, причем в хитрых его глазах бегали очень неуспокоительные искорки. Как раз в тот день мы, заключенные нашего отделения тюрьмы, подвергались большой опасности, так как настроение караула по отношению к нам было отвратительное. Этот унтер-офицер говорил: „Не понимаю, как могло Царское правительство сделать такую глупость, чтобы услать всю Гвардию на войну. Если б оставалось в Петрограде по одному батальону наших полков тогдашнего состава, никакой революции нельзя бы было сделать. “Я теперь сам сделался социалистом и революционером; но помню, как у нас тогда было: ту Гвардию, что была тогда — революционерам было невозможно обратить на свою сторону"...

И вместе с тем никогда, ни в какую другую войну, и Правительство, и русские общественные круги, вся Россия, не выказывали такой бдительной заботливости о солдате и его семье, об офицерах и офицерских семьях, как в эту войну...

Посадки, взращенные нашей интеллигенцией под „попечительным" руководством разрушительного еврейского влияния, дали плоды сторицей в один из самых трагических моментов нашей Истории. Как когда то говорили, что немецкий учитель был победителем под Седаном, так теперь можно уверенно сказать, что русский народный учитель был подлым творцом нашей боевой несостоятельности и ее последствий — горя, страданий, несчастья и порабощения России.

Было бы грешно нападать на одни низшие слои русской армии.

В хороших руках, под руководством начальников прежнего уклада, русский солдат в том составе, в котором он начал войну, мог еще воспрянуть не в конец упавшим духом и воскресить свою вековую славу. Так и бывало там, где начальники еще не потеряли связи с былыми воинскими заветами нашего прошлого, где основы их верноподданнической, честной и прямолинейной службы поддерживали в подчиненных обаятельный облик чистого, благородного воина. К несчастью, уже с 1915 года, а особенно в 1916 году, стали вливаться в среду нижних чинов, волна за волной, распропагандированные, в корне развращенные элементы, которых влияние стало действовать с интенсивной тлетворностью, с каждым днем все более затрудняя усилия начальников в их борьбе против надвигавшегося развала дисциплины и воинского духа.

Настолько много значило влияние настоящих, старого типа русских офицеров, в противоположность тем эрзац- офицерам (и военного, и довоенного времени), которые позже „приветствовали" (!) Керенского — можно было видеть на примерах многих полков, удерживавшихся в порядке еще много месяцев даже по наступлении революционного шквала.

Такими были очень многие кавалерийские полки, где убыль офицеров была, разумеется, гораздо меньше, чем в пехоте, а потому сохранялись дольше единство и целость воинских частей, не сразу порывавших связи с началами дисциплины, порядка и сплоченности...

Мы видели, что, вследствие наличности подобных настоящих офицеров, понадобилось уничтожить всю Гвардейскую Пехоту, чтобы парализовать опасность, угрожавшую в ее лице всем замыслам революционеров.

Мы видели, еще в самые первые месяцы революции, как в наилучшие полки, сохранявшие порядок и свою сплоченную индивидуальность, посылались партии особенно выдающихся умных и ловких агитаторов, предназначенных для разрушения и уничтожения того, что зовется воинским духом, и чем граждане каждой страны, кроме нашей, дорожат и гордятся, как залогом своего благосостояния и преуспевания.

Ведь, нет страны, кроме нашей, где возможно было бы то отношение к своей национальной армии, какого придерживалась наша интеллигенция, в течении многих десятилетий, а особенно наша „учащаяся молодежь", студенты разных высших школ, и даже гимназисты, наученные своими бессовестными родителями и вообще „старшими".

Этому удивляться нечего, ибо высшие школы наши с давних пор были

рассадником масонских влияний, в лице большинства недостойных своего ученого звания, бесчестных профессоров, бывших в руках врагов России послушным и глупым орудием заговора, против их же собственной Родины веденного.

Пренебрежение, дискредитирование, затаенное или открытое, сознательное либо инстинктивное, недоброжелательство и полное незнание и непонимание военной жизни, с ее тяжелым, самоотверженным трудом и благородным подъемом духа, с бременем ее больших жертв и затруднениями малой материальной обеспеченности — вот что, сплошь и рядом, почти везде, встречал заурядный скромный труженик - офицер со стороны заурядного русского общества.

Тоже явление, которое наблюдалось относительно Гвардии с самого начала войны, повторилось в упомянутой выше Туземной Дивизии. В ней блестящий состав офицеров создал из этой вновь образованной, так сказать, новорожденной единицы образцовую часть.

Под водительством своего доблестного, лихого Начальника, Царева Брата, Великого Князя Михаила Александровича, спокойным, бестрепетным мужеством Своим умением вдохновлять подчиненных особым, героическим порывом, как бы из средневекового рыцарского эпоса возродившимся в ХХ веке, эта Дивизия многими свершенными подвигами стяжала себе неувядаемую славу.

Такой Начальник Дивизии, как Великий Князь, в жесточайшем огне сохранявший железное хладнокровие, и испытанные храбрость, стойкость и верность такого Корпусного Командира, как незабвенный Граф Федор Артурович Келлер, при отборном составе великолепных боевых офицеров — все эти условия были настолько благоприятны для создания исключительно высокого воинского духа, что революция, с помощью ловких жидков -агитаторов расшатывавшая даже особенно хорошие и крепкие полки, ничего не могла поделать против этой твердыни Чести и Доблести. Потому решено, было применить тот же прием, которым свелась на нет русская Гвардия. Туземную Дивизию уничтожили, использовав присущие ей боевые качества. Вся она, почти в полном составе офицеров и нижних чинов, легла в целом ряде боев уже революционного 1917 года, покончив свое славное существование под Калушем и Тарнополем где одна единственная, среди „рысаков" адвоката Керенского, в последний раз за эту войну явила умирающий образец старой русской доблести.

После того, Дивизия была пополнена всадниками запасных, уже распропагандированных сотен и опасности для революционного «шабаша» больше не представляла. Немногие, оставшиеся в живых, офицеры прежнего состава разбрелись по России и при каждом удобном случае ожесточенно преследовались и убивались и бандами Керенского, и бандами Троцкого и Ленина.

Таких отрадных, освежающих душу примеров в анналах изжитой нами последней войны можно найти немало, и хотя бы несколько облегчить исстрадавшееся, униженное и поруганное русское самосознание.

Но сколько и других примеров, указывавших на упадок народного духа, пришлось перевидать и перетерпеть за эту злосчастную нашу войну. Личные, себялюбивые чувства, интриги, самолюбивые и честолюбивые соображения, соперничество и зависть к чужим успехам — эти недостойные, низкие, рабские инстинкты и стимулы руководили часто действиями военных начальников там, где благоговейная торжественность переживавшегося Родиной страшного испытания требовала того вдохновенного самоотречения, которое присуще избранникам Духа и даруется истинными военными добродетелями.

"Трупиков, трупиков побольше: они необходимы для донесений! " Эту возмутительно подлую, отвратительно-циничную фразу пустил в оборот один небезызвестный генерал, умелой рекламой изловчившийся составить себе кое-какое положение в армии.

"Трупики для донесений"! Дорого заплатило русское офицерство за такого рода отношение некоторых, очень немногих, своих собратий к священной жизни солдата, защитника Царя и Родины. Может быть инстинктивно, а отчасти и сознательно, восставшие солдаты на невинных, честных начальниках, благородных жертвах служебного долга припомнили и отомстили, вместо безмерно виновных, недостойных начальников...

Что касается высших начальников наших действовавших армий, то они с видом авгуров, что-то знавших и предвидевших, наблюдали за многими непорядками и настроениями, которые для немногих, умевших вникать в события и понимать их смысл, были уже грозными предвестниками будущего кромешного Ужаса. „Авгуры" мало принимали мер для своевременного врачевания недугов, иные из тупого самодовольства ограниченности и тщеславия, другие — понимая гораздо более отчетливо и ясно все, вокруг них совершавшееся, и с философским спокойствием „посвященных" ожидая Грядущего.

Почти все эти начальники, начиная с добрых трех четвертей полковых командиров (кроме кавалерии) и почти всех начальников дивизий — принадлежали к „Черному Войску", т. е. к русскому Генеральному Штабу.

В русской армии офицеров Генерального Штаба было чрезвычайно много; гораздо больше, чем в какой бы то ни было другой армии. Вполне естественно, что в этой многочисленной корпорации находится известный процента вполне порядочных и хороших людей, честных, храбрых офицеров и даровитых военачальников. Эти люди, которые мне представляются исключениями из общего правила, не должны, разумеется, принимать на себя всего того, что я выскажу относительно общего типа „момента", как с давних пор называются в нашей армии офицеры Генерального Штаба, носящие на себе характерный, специфически неприятный, отпечаток своей особой корпорации. Эта корпорация нарочито обособлялась от всех других военнослужащих и составляла то особое „status in statu", которое можно сравнить не то с еврейским кагалом, не то с масонской ложей, обособленными тайной своей внутренней организацией от остальных граждан страны.

Таким образом я далек от того, чтобы оскорбить многих порядочных людей, носивших мундир Генерального Штаба, тем более, что этот мундир и для меня самого близок. Я имею высокую честь чтить в священной и дорогой не для одного меня, но и для всех, его знавших, памяти моего покойного отца одного из тех редких метеоров, который чистоту и благородство своей жизни проносит через нашу земную удоль без сучка и задоринки, озаряя все, к чему в жизни имел прикосновение, светом своего высокого духа, дарами очищенного от всех низин жизни ума и сокровищами большого, любвеобильного, отзывчивого и горячего сердца. Почти всю свою шестидесяти шестилетнюю службу в русской армии отец мой числился в Генеральном Штабе и часто носил его мундир. Служил он всегда в строю, не любя штабной службы и избегая ее, но тем не менее к корпорации Генерального Штаба принадлежал.

Уж это одно соображение заставляет меня чрезвычайно бережно относиться к вопросам о чести этого мундира, для которого считаю очень почетным, что мой отец его носил.

Но какова бы ни была бережность моего отношения к этому вопросу, нельзя умолчать о том, что есть правда, и правда очень неприглядная. По этому поводу и мой отец часто высказывал мнения, вполне сходные с моими.

С давних пор служба в Генеральном Штабе была обставлена в России особыми привилегиями и выгодами обеспеченной военной карьеры. Такими мерами правительство наше стремилось поднять в офицерской среде уровень специального образования и привлечь возможно большее число лучших офицеров к рассаднику этого образования — Академии Генерального Штаба.

Эта высшая военная школа, в прошлом, дала России много просвещенных, выдающихся людей, ознаменовавших свою полезную деятельность не только на военной службе, но и на многих, самых разнородных, высших постах государственного служения. Выходили из стен Академии действительно выдающиеся люди, по воспитанию своему, но нравственным достоинствам, по верности священным основам русской государственности, вполне соответствовавшее назначениям на видные ответственные служебные посты.

Но, приблизительно с восьмидесятых годов прошлого столетия, эта школа стала заметно портиться. В образовательном отношении она, вместо действительного просвещения, превратила свои программы в какую то схоластику тупого, узкого и бездарного заучивания разнообразных учебников, качество заменявших количеством вдалбливавшихся сведений. Академия стала сильно походить на до-реформенную бурсу. Сально развивавшаяся конкуренция между учащимися развращала нравы как обучаемых, так и обучающих. Качественный уровень профессорского персонала стал сильно понижаться. Во взаимных отношениях стали все чаще наблюдаться недостойные воинской среды заискивание, искательство, интриги, карьеристические происки...

Репутация Академии падала, в зависимости от чего падал и уровень офицеров, поступавших в Академии и затем пополнявших кадры Генерального Штаба.

С этих пор никак нельзя было признать, что офицеры Генерального Штаба действительно представляли собой отборную часть русского офицерства: ни в смысле воспитания, ни дарований, ни душевных свойств, такого отбора не было в этой среде.

Создавался тип выскочки-честолюбца, во что бы то ни стало стремившегося вознаградить себя за годы упорного, хотя и мало плодотворного, труда и за все лишения, унижения и трудности, претерпленные ради достижения своего привилегированного положения.

Создалась среда, в которую легко могли проникнуть масонские влияния; во всяком случае гораздо легче, чем в строевой состав армии, огражденный корпоративным духом полковых традиций.

Многое способствовало возможности такого проникновения: и поверхностное, одностороннее просвещение, не дающее настоящего знания и понимания жизни, но начиняющее самомнением и претензиями, и пестрый, разнокалиберный состав офицеров, развивающиеся страсти карьеры и честолюбивых замыслов, и соблазны служебной обстановки, предоставляющей в руки многие тайные карты государственных, часто мировых розыгрышей, и другие соблазны, более реальные...

С 1900-ых годов отрицательный черты, нами отмеченные, стали выступать с возрастающей резкостью.

Вместе с тем, Генеральный Штаб стремился забрать в свое ведение и под свой контроль всю войсковую жизнь, весь чуткий и отзывчивый темп этой жизни, требующий тонкого понимания и чувствования: но их не умели дать „ученые" теоретики, очень мало практически, и духовно подготовленные к тому слиянию с войсками, которое для каждого военного начальника является непременным условием производительности и успешности его работы.

Не удовлетворяясь штабными должностями, которыми в прежнее время ограничивались исключительные права „моментов" — ввиду того, что строевые командные должности распределялись почти равномерно между ними и строевыми офицерами — ныне они, мало по малу, монополизировали все высшие и средние командные должности почти исключительно среди своих. Такой захват оправдывался бы в том случае, если б они действительно на этих должностях оказывались на высоте положения.

Но во время последней войны, да и раньше, как раз „моменты' явили столько случаев бездарности, неумения, малодушия, интриганства,. приспособляемости к компромиссам и передержкам, что приходилось горько сожалеть о добром старом времени, когда войска наши водились в бой, может быть, менее учеными, но более толковыми, даровитыми, опытными начальниками и... более верными слугами Царя и Родины.

Высказанное мнение о русском Генеральном Штабе вполне разделяется многими иностранными военными.

По этому поводу вспоминаю рассказ одного иностранца из родственного нам народа, прослужившего много лет на русской военной службе и участвовавшего в последней войне, в чине генерала, на должности Начальника кавалерийской дивизии.

Во главе своей дивизии, в Августе 1914 года, мой знакомый был в Восточной Пруссии. После одного успешного наступления, в результате которого дивизией занято было имение какого то крупного Прусского помещика, Начальник Дивизии, вместе со своим Штабом, расположился в помещичьем замке, куда к обеду пригласил двух, взятых в этот день в плен, германских офицеров — одного лейтенанта, а другого — майора Генерального Штаба.

Мой знакомый все свое детство прожил в Германии; немецкий язык знал не хуже своего родного; был хорошо знаком и близок с немецкой военной средой; поэтому разговор с пленным представлял для него большой интерес.

После обеда, генерал предложил майору пройтись по парку, окружавшему замок, и разговор между ними, обоими принял вполне задушевный, откровенный характер.

«Скажите мне, Майор" — спросил генерал — „что думаете Вы о совершающихся событиях? Как Вы думаете, у кого имеется больше шансов на победу — у вас или у нас? Долго ли продлится война? Каково Ваше мнение о наших войсках?"

„На все вопросы Вашего Превосходительства дам подробное и откровенное изложение личных моих мнений" — отвечал майор: „Думаю, что нам предстоит война грандиозная и еще небывалая по числу жертв и испытаний, которых она потребует от воюющих народов. Кто победить? Этот вопрос не берусь разрешить теперь, при самом начале наших столкновений. У нас есть много оснований рассчитывать на окончательную победу: но, не будучи провидцем, разве можно учесть все шансы за и против? Шансы наши велики; но велики и шансы наших врагов, Англичан и Французов, Возможно, — и я так и надеюсь, — что победим мы. Но я вместе с тем очень опасаюсь возможности поворота военного счастья на сторону Англии и Франции.

Одно, в чем могу пророчествовать, Ваше Превосходительство, и что говорю вполне уверенно: при каком бы то ни было исходи войны, России ни в каком случае не победить, но неминуемо потерпит военную катастрофу"...

На крайнее удивление генерала, майор продолжал:

,, Вы не должны думать, Ваше Превосходительство, что, высказывая такое мнение, я поддаюсь какому либо шовинистическому настроенному или вообще увлечению: я сужу здраво и хладнокровно, отдаю должное многим боевым качествам русской армии и питаю к России несравненно менее шовинистические чувства, чем к нашим заклятым врагам, Англии и Франции. А между тем, я вполне допускаю возможность победы этих двух для нас очень опасных и враждебных народов, но не допускаю этой возможности для России.

Я думаю, что русская армия несет на себе крайне вредный, парализующий ее силы, балласт, при котором победа для нее немыслима: я имею в виду отвратительный русский Генеральный Штаб и думаю, что при его наличии невозможно рассчитывать на какие-либо серьезные успехи. К довершению вашей беды, этот Генеральный Штаб еще и перегружает Вашу армию, ибо в России офицеров Генерального Штаба так много, как, относительно, ни в одной армии других стран".

Действительность показала, что мнение, высказанное немецким майором, оказалось в некотором роде пророческим.

Интересно будет еще отметить мнение сербского генерала Путника о русском Генеральном Штабе.

Если б, ныне покойный, воевода Путник родился в стране, имеющей более крупное, влиятельное и самостоятельное международное положение, чем отечество его, Сербия, имя его гремело бы по всему миру в виду его исключительных военных дарований. Это был полководец „ Божьею Милостью", соединявший с большим и острым умом способность всецело подчинять себе, своей воле, войска и вести их всегда к успехам и победам. Таким образом, нельзя не признать мнение Путника в высокой степени авторитетными.

После блистательной Болгарской кампании 1913 года, когда Путник в несколько недель окончил эту победоносную войну, довершенную полным разгромом противника, — при первой же встречи с ним, Сербский Король передал ему высший Сербский орден, в прочувствованных выражениях высказав свою благодарность за заслуги его перед отечеством. Поблагодарив своего Государя, маститый воевода доложил Королю, что, принимая эту высокую награду, не считает себя ее достойным, ибо, будто бы, заслуги его были сильно преувеличены.

На это Король возразил: „Скромность есть большая добродетель, воевода; но не думаете ли Вы, что своей скромностью Вы переходите меру? По справедливости, Вы не имеете ни права, ни возможности умалять своих выдающихся заслуг"...

„Смею уверить Ваше Величество" — возразил Путник „что я нисколько не играю в скромность. Болгария заранее и неминуемо была обречена на разгром, и я только использовал ее отчаянное положение.

Дело в том, что, перед началом нашей войны с Болгарией, эта несчастная страна оказалась наводненной русскими офицерами Генерального Штаба, которые руководили обучением и действиями Болгарской армии: при таких условиях, участь Болгарии была предрешена, и ее поражение должно было произойти неминуемо и неизбежно"(*)...(*) Следует заметить, для точности, что офицеры русского Генерального Штаба находились в Болгарской армии только до столкновения ее с сербами; но, очевидно, если стать на точку зрения воеводы Путника, то и этого участия „моментов" было достаточно для будущего поражения Болгарии.

Эта остроумная шутка вызвала общий смех всех, присутствовавших при этом разговоре.

Нам — не до смеха от этой шутки! Когда, Милостью Божьей, восстановится Россия, и все ее верные сыны будут наняты ее устроением на началах разумного понимания ее сущности и ее преднамеченных государственных задач, будет необходимо вдумчиво озаботиться об организации нашей военной мощи на более здоровых основаниях, чем было раньше. Было бы преступлением повторять старые ошибки и не уничтожить до корней той злокачественной язвы, которая выросла на теле нашей Армии, всегда бывшей доблестной и верной, пока эта язва не разъела ее могучего организма.

Высшее, специальное военное образование, разумеется, необходимо. Высшая школа, как рассадник этого образования, также необходима. Но раньше, чем ее строить, эту школу, на новых началах, я рекомендую сжечь до тла старую Академию и место, на котором она стояла, обильно полить сулемой или другой какой-нибудь сильной дезинфекционной жидкостью, чтобы радикально уничтожить всё старые, вредоносные микробы. И только тогда можно будет приступить к новой постройке.

В этом очерке я несколько раз выступал защитником генерала Сухомлинова против клеветнических, несправедливых обвинений, которыми не посовестились русские люди чернить его незапятнанное имя.

Но чего бывшему Военному Министру нельзя простить, так это именно то окончательно преобладающее влияние и значение, который приобрели „моменты" за время его управления Министерством. Это — его невольная и есознательная, но тяжкая вина.

Пороки и недостатки Своего Генерального Штаба отлично уразумел и понял Государь Император Николай Александрович. Рассказывают (этот случай мною не был проверен, так что я за него не ручаюсь), будто бы Его Величество изволил высказаться по этому вопросу в следующих словах:

„Когда кончится война, Генеральный Штаб даст Мне ответь за все"...

Если, действительно, этот слух был верен, то „моменты" не пропустили из вида его грозного для них значения я содействием государственному перевороту избегли участи предстать на суд пред „Очи Государевы"....

Когда бы Россия от того так тяжко не пострадала, можно было бы отнестись с брезгливой снисходительностью к неумению, бездарности, растерянности и неподготовленности, проявленным „моментами" на войне, и бывшим одной из серьезных причин наших неудач: глупость — от Бога. Так говорить народная мудрость. Увы, этой глупостью и дряблостью воспользовались враги России и свили себе прочное масонское гнездо в толще и центре нашего Генерального Штаба: это гнездо — ячейка оказалось могучим средством, обеспечившим их успехи.

Но если глупость — от Бога, то подлость — от злой воли человека, от низости его душевных свойств, и потому простить подлую измену, которой себя обесчестили многие штабные офицеры — никак нельзя...

Государственный переворота 1-го Марта 1917 года не удался бы, если б во многих штабах действовавших армий не сидели участники заговора, среди которых оказались даже и командующие армиями.

С тех пор, как стоит Россия, такого черного дела никогда еще не записала История в свои летописи: чтобы русские военачальники, руководители русских войск в войне, решавшей участь Отечества, могли забыть святую обязанность верности данной Присяге и злоумышлять против своего Государя, бывшего одновременно и Верховным Главнокомандующим, обсуждать со своими же подчиненными и иностранными офицерами „союзнических" стран подробности подготовлявшегося преступления — нет! такой другой подлости не знает наша История, да и истории других народов...

Совершенно случайно, мне пришлось раз слышать, как один из таких заговорщиков проговорился...

Это было зимой 1918 года, в тюрьме, где я, между прочими,

сидел с одним генералом Генерального Штаба (*) (*) Генерал Болдырев, служившим до самого Мартовского переворота в штабе генерала Рузского. В разговоре о происходивших в то время событиях, генерал этот, с большим подъемом патриотических чувств, сетовал и горевал о судьбе, уготовленной России,

и, в волнении, воскликнул: „Разве о том мы мечтали, когда

собирались у Рузского!"....

Эту фразу я подхватил с живейшим интересом и любознательно спросил у генерала: „а о чем же вы мечтали, тогда, когда собирались у Рузского?"

Но... мой собеседник замялся и поспешил переменить разговор.

Я приступаю к моменту когда, летом 1915 года, Государь Император счел необходимым принять на Себя тяготы и ответственность по званию и должности Верховного Главнокомандующего.

Момент, как должен согласиться каждый, был выбран Самодержцем Всероссийским не из благоприятных для личного самолюбия и для каких либо соображений о прославлении Своего Имени. Государь принимал на Себя высшее руководство Своими армиями именно тогда, когда наш военный престиж упал очень низко и в глазах противников, и в ревнивом, обеспокоенном мнении бывших союзников наших. Государю предстоял не блеск триумфальных шествий и благодарных восторгов толпы за успехи и победы русского оружия, но тяжелый труд в условиях почти безнадежных и безрадостных, среди всеобщего брожения, уже чреватого грозными предостережениями.

Принять при таких условиях на Себя бремя главного командования было великим подвигом самоотвержения, которое не сумел оценить русский народ, но оценить беспристрастная История.

Известие о решении Государя было принято в России не сочувственно. Все общественное мнение было против этой перемены. Русское общество было почти все увлечено действительно обаятельной и эффектной Личностью Великого Князя" Николая Николаевича, пользовавшегося громадной популярностью, и чувствовало себя, так сказать, обиженным за своего Любимца. Оно было очень мало компетентно, это общество, как в военных, так и вообще в государственных делах, и совершенно не понимало, что Великому Князю был крайне необходим отдых после всех трудов его, длившихся целый год, жестоких испытаний и разочарований.

Я начал эту главу с того предупреждения, что не возьму на себя смелости в наших военных неудачах кого либо упрекать, тем менее Великого Князя Николая Николаевича, которого я с молодых лет привык уважать и ценить за многие его крупные качества, как человека, солдата, начальника и верноподданного. Ни минуты не сомневаюсь во вздорности рассказов о том, будто бы Его Императорское Высочество также был участником заговора против Государя.

Как известно, этот заговор одобрялся и поддерживался очень многими высшими чинами армии, в числе которых называли и Великого Князя.

Я имел много случаев в жизни выносить из общения с Великим Князем глубокое убеждение в том, что Великий Князь был всегда всецело предан своему Царю. При Его несомненно искренних, верноподданнических чувствах, Он никак не мог участвовать в подлом злоумышлении против своего Императора, Помазанника Божьего, да притом же Верховного, Державного Главы Его же, Великого Князя, Августейшей Семьи. Но независимо от чувств Великого Князя, Он просто не мог бы ни в каком случае таким образом нарушить требований своей чести, своей верности гражданскому, воинскому и великокняжескому долгу, велениями которого Он всю жизнь руководился нерушимо.

Все, что выше было указано о глубоком надрыве, существовавшем в основе русской армии с самого начала войны и развивавшемся параллельно с ходом событий, доказывает, что задолго до войны, предрешенным сговором много численных врагов, Россия была обречена на горькую долю, которую пришлось ей претерпеть, и никакие личные таланты не могли ее спасти и уберечь от заготовленной участи, как и личные ошибки могли только способствовать ускорению катастрофы, но никак не вызвать то, что и без того было всесторонне обдумано и предрешено.

Наполеон говорил, что он бывал спокоен за предстоявшее сражение, когда мог разумом учесть одну четверть всех возможностей выполнения своей задачи, предоставляя остальные три четверти на долю случайностей.

Тут творцы и руководители заговора находились в несравненно более выгодных условиях обеспеченного успеха, ибо мировая интрига опутала своей сетью Россию настолько всеобъемлюще, что по крайней мере девять десятых всех возможностей находились под действием точного расчета и уверенной осведомленности вершителей дела разрушения русского государства.

По мнению Государя, в Августе 1915 года вполне назрел вопрос о смене Верховного Главнокомандующего и настоятельно требовал немедленного разрешения, ввиду состояния здоровья Великого Князя Николая Николаевича, которого нервы и силы не могли бы выдержать дальнейшего напряжения.

Поэтому, совершенно независимо от какой либо личной ответственности, необходимо было предоставить Великому Князю отдых, передышку, дабы потом, уже на другом посту, он бы мог приложить свои верноподданнические чувства к служению Родине. Не один конь выдыхается, дав наибольшее напряжение своей полезной работы: выдыхается и человек, особенно когда присутствует при разгроме всех результатов своего труда и крушении заветных надежд.

Вот почему, сознавая создавшееся положение, и принял Свое решение наш Царь, и до конца неуклонно и мужественно понес новый Крест, Им подъятый ради любви к Родине и верности данному слову, хотя бы дано оно было недостойным доверия, вероломным союзникам, наглядно и воочию доказавшим свое вероломство.

Тот, кто отдает себе отчет в ходе событий, не должен удивляться тому, что общественное мнение не сочувствовало решению Государя. Была создана такая обстановка, при которой каждое действие Государя, каково бы оно ни было, обрекалось осуждению, недоброжелательству и тенденциозной критике. Выхода не было; если б Государь оставил на посту Верховного Главнокомандующего Великого Князя, или назначил ему преемника, отстраняя Себя от непосредственного командования — все равно общественное мнение отнеслось бы не сочувственно к каждому Его акту, ввиду того, что ничто не подвержено более беспомощному подчинению внешним влияниям, как то стадное, всегда пристрастное и почти всегда заблуждающееся начало, которое зовется общественным.

Общественным мнением во всех странах, в течение уже многих десятилетий, завладела все та же сплоченная сила иудейско - масонского заговора и пользуется им, как могучим средством для служения целям мирового завоевания.

Государь сделал мудрый выбор, назначив Своим Начальником Штаба Генерала Алексеева.

По способностям и дарованиям, Алексеев был Государю отличным помощником. Усидчивый, настойчивый и упорный, хорошо знающий свое дело, с большим специальным образованием и даже до некоторой степени ученостью, это не был орел, парящий в небесах и проникновенным взором вдохновенного провидца могущий творить дело гениального полководца, Божьей Милостью отмеченного для великой роли в Истории. Это был труженик-стратег, умевший планомерно применять свои знания и труд к последовательному, осторожному, терпеливому осуществлению предначертаний Государя, намечавших конечную победу русского оружия.

В отношении своих чувств непреклонной и непоколебимой верности Царю, Алексеев в исходе 1916 и в январе и феврале 1917 года не оказался на высоте выпадавшего ему, силой обстоятельств, много ответственного значения, ибо поддался настроениям, овладевшим в то время русским обществом, и не был ни достаточно стойким, ни убежденным исполнителем велений чести и долга. Вместе с большинством других высших чинов армии, он склонился в сторону не чуждых ему псевдо-либеральных и псевдо-патриотических, а в сущности — определенно изменнических и революционных течений, и не сумел энергично реагировать на заговор, которого успел привел России к настоящему ее состоянию.

Он не понял, какую благородную, красивую страницу мог он вписать своим именем в Историю, если б, вопреки стадным настроениям толпы и честолюбивым расчетам отдельных лиц, мнивших устоять пред надвигавшимся натиском бунта и использовать его для видящего своего благополучия, если б, в противовес этим предвестникам всех наших бедствий, оставаясь упрямо верным Присяге, Алексеев возвысил над замутившейся Россией свой голос, бывший в то время весьма популярным.

Если б даже предположить, что он мог бы погибнуть, ставши один против образовавшегося бурного течение, то что такое честная смерть, к которой всегда должен быть готов солдат, а особенно в годину кровопролитной войны, что такое честная, не зазорная смерть — пред неувядаемой памятью истинной доблести и силы духа, пред удовлетворенным сознанием исполненного долга...

Да он бы и не погиб: вокруг него сплотились бы все честные люди, ни откуда в тот страшный час такого голоса не слышавшие, и помогли бы ему создать встречное течение против течения! Тогда еще было совсем не так трудно удержать войска в гранях дисциплины и внутреннего порядка...

Пишущему эти строки пришлось лично наблюдать, как тяжело залегли на души большинства нижних чинов полка, которым он в то время командовал, первые дни переворота. Солдаты были нервны и смущены духом; многие из них плакали (!), а слезы в горле стояли почти у каждого; растерянность и недоумение были крайние. Хотя последними пополнениями 1916 года были влиты в полк очень скверные люди, из Петроградской черни, хотя агитация шла полным ходом, тем не менее переворот не легко отзывался на солдатской душе. Можно почти уверенно сказать, что, если- бы генерал Алексеев выступил тогда же защитником вековых устоев России, успех заговорщиков был бы очень сомнительным.

Он этого не сделал...

Русские генералы доброго старого временя были, может быть, менее учены; но они умели быть более стойкими хранителями своей чести, верность Царю умели соблюдать, свято чтя слова раз и навсегда принесенной ими Присяги... И войска свои они лучше умели вести к победам...

Когда события уже совершились, трудно говорить о том, что было бы, если б не то, и не другое, и не третье обстоятельства, способствовавшая тому, чтобы все развернулось именно так, а не иначе...

Что случилось — то, вероятно, и должно было случиться, и не слабому уму человеческому предугадывать пути Божьего Промысла...

Но, тем не менее, оставаясь в плоскости ограниченного нашего разумения, нам дана способность обсуждать случившееся и отдавать себе в нем отчет. Оглядываясь назад, на пройденный путь позора и унижений, горя и страданий, греха, возмездия и искупления, мы пытливым разумом не можем не припоминать всех подробностей, касающихся людей и событий недавнего прошлого, и не приходить к тем или другим заключениям и выводам. И эти выводы указывают на причины претерпленных ужасов и на главных виновников их нашествия на нас.

С этой точки зрения мы и берем на себя смелость утверждать, что, как бы всеобъемлюще и обдуманно не был составлен и выполнен план действий, приведших к падению России, Февральский переворот не удался бы, если б в революционном заговоре не принимало участия большинство генералов из высшего командного состава нашей армии.

Благодаря усиленной агитации, в армии могли быть местные беспорядки. Но... если б не попустительство высшего начальства и их штабов, эта агитация никогда не приняла бы таких размеров. Некоторые полки могли поднять восстание, которое было бы подавлено верными частями. Нельзя отрицать, что могло быть сильное брожение. В крайнем случае, положение могло стать настолько натянутым и грозным, что пришлось бы ликвидировать войну... но было ли бы это таким большим несчастьем? Ныне, зная все, что случилось, не приходится ли придти к тому заключению, что такая ликвидация, на выгодных для России, но невыгодных для бывших наших союзников, условиях, была бы наилучшим исходом?..

И тогда — общего отторжения армии от своего Верховного Вождя, еврейской революции и всех ее катастрофических после действий — не было бы, если б большинство главнокомандующих и командующих армиями не оказалось послушными агентами иудейских замыслов.

Разительным подтверждением сказанного могут служить начавшееся беспорядки в Петрограде и предательский образ действий большинства членов Государственной Думы.

Если б Главнокомандующий Северным Фронтом, Рузский, не был одним из видных участников заговора; если б почти все чины его штаба, преимущественно генералы и штаб-офицеры Генерального Штаба, не были его единомышленниками; если бы распоряжениями этого штаба не поддерживалось в Петрограде все, клонившее к успеху бунта, и не парализовывались все меры, которыми можно было бы охранить порядок — тогда Петроградские беспорядки, если б они все-таки произошли, были бы быстро подавлены; Родзянки, Милюковы, Гучковы, Поливановы и прочее „деятели" — висели бы на виселицах, и Россия избегла бы злой участи, ей уготовлявшейся.

Но нити заговора находились в руках главного вершителя судьбы Петрограда, Рузского, и его распоряжениями — которым, по условиям военного времени, обязано было подчиняться само Министерство Внутренних Дел — исход злого дела был прочно обеспечен.

Государю Императору он же, этот старый предатель, устроил западню и сделал невозможным проезд Государя в Свою Столицу, куда, почти наверное, успели бы собраться русская силы, остававшиеся верными (а в тот момент таковыми были еще почти все воинские части), и спасти положение.

Пишущий эти строки, командовавший тогда полком под Ригой, удостоверяет, что 1-го Марта, когда стали доходить сведения о смуте, он мог с ручательством повести в Петроград все эскадроны и команды своего полка, кроме одного эскадрона, бывшего под сомнением; но уже 2-го Марта,

когда пришла весть об отречении, настроения стали меняться... И много было таких полков, которые можно было смело двинуть на „красный Петроград", где в первые два-три дня господствовали трусость и, растерянность.

Негодяй-Главнокомандующий, оказавшись распорядителем Северного Фронта, в который включен был и Петроград, ловко и пронырливо подготовил обстановку к решительному моменту, когда понадобилось довершить затеянное Дело: все пружины были пущены в ход.

Государь Император отлично понял положение. Одну за другой, Он получал телеграммы главнокомандующих всеподданнейшие просивших Его, „ради блага России", отречься от Престола.

Государь — еще только в пути и до Пскова не доехал, а вслед Ему Алексеевым уже шлется телеграмма за №1865 о том, что необходимо назначение ответственного министерства с Родзянко во главе.

„Поступающие сведения" телеграфирует он „дают основание надеяться, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал, и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти левыми элементами."

В тот же день, по прибытии Государя в Псков, Рузский испрашивает Высочайшее разрешение на возвращение направленных на ст. Александровскую воинских частей обратно в Двинский район. Одновременно Рузский посылает следующие телеграммы:

„Ставка. Полковнику Тихменеву. 933(п. Главкосев При существующей обстановка не считает возможным сосредоточение железнодорожных батальонов к Пскову, прибытие коих может лишь осложнить обстановку. Для обеспечения движения литерных поездов будут приняты меры по выяснении их маршрута.

2 марта 1917 г. № 6166. Данилов.

„Генкварверху. 1868.

Государь Император отдыхает и поэтому испрошение в отношении войск Западного и Юго-Западного фронта может последовать только утром. Предварительно испрошение у Государя Императора разрешение возвратить наши войска, Главкосевом было отдано самостоятельное распоряжение задержать войска на станции. Сообщается на случай, если эту же меру будет сочтено возможным применить в отношении войск Западных Фронтов распоряжением Ставки.

2 нарта. 24 ч. 30 м. Данилов.

2-го Марта, в 9 ч. завтра, генерал Лукомский говорить генералу Данилову:

„Прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что по моему глубокому убеждению выбора нет, и отречение должно состояться."

Еще через час, в тот же день, генерал Алексеев рассылает всем главнокомандующим следующую телеграмму:

„Его Величество находится в Пскове, где изъявил свое согласие объявить манифест идти на встречу народному желанию, учредить ответственное министерство перед палатами и поручить Председателю Государственной Думы образовать кабинет. По сообщении этого решения Главкосевом Председателю Государственной Думы, последний в разговоре по аппарату в 3,5 ч. 2 марта ответил, что появление такого манифеста было бы своевременно 27 Февраля, в настоящее же время этот акт является запоздалым, что ныне наступила одна из страшных революций, сдерживать народный страсти трудно — войска деморализованы. Председателю Государственной Думы хотя пока и верят, но он опасается, что сдержать народные страсти будет невозможно, что теперь династический вопрос поставлен ребром, и войну можно продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от Престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича. Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысить только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находятся фактически в руках Петроградского временного правительства. Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии нужно поставить на первом плане, хотя бы ценой дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через Главкосева, известив меня. Повторяю, что потеря каждой минуты может стать роковой для существования России, и что между высшими начальниками действующей армии нужно установить единство мысли и целей и спасти армию от колебаний и возможных случаев измены долгу, Армия должна всеми силами бороться с внешним врагом, и решение относительно внутренних дел должно избавить ее от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху 2 марта 1917 г. 10 ч. 15 м. №401872."

Телеграмма Алексеева как будто звучит благонамеренно, патриотично и даже благородно: он как бы преклоняет голову старого и верного слуги пред неизбежностью. Но это только кажется, пока не вникнуть в характеристику Алексеева не вспомнить, в какой среде он всю жизнь вращался и каких держался политических взглядов. И того мы не должны упускать из внимания, что он все время уже давно находился в постоянном общении с Родзянко, Рузским, Гучковым, французами, англичанами и другими заговорщиками, вместе подготовлявшими наш позор. Мы не можем забыть и тех больших возможностей; которыми располагал в Ставке, Алексеев, чтобы изменить весь ход событий.

Когда взвесишь все эти соображения, то фарисейская телеграмма Алексеева предстанет в своем настоящем свете.

Ответы главнокомандующих были быстрые. В тот же день, в 14 ч. 20 м., Алексеев телеграфирует Государю следующие „верноподданнические просьбы":

„Прошу Вас доложить Государю Императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к Родине и Царскому Престолу, что в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет — отказаться от Престола в пользу Государя Наследника Цесаревича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича. Другого исхода нет, необходимо спешить, дабы разгоревшейся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе повлечет за собой неисчислимый катастрофические последствия. Этим актом будет спасена и сама династия в лиц в законного Наследника. Генерал-Адъютант Брусилов."

„Ваше Императорское Величество. Начальник штаба Вашего Величества передал мне обстановку, создавшуюся в Петрограде, в Царском Селе, в Балтийском море и в Москве, и результат переговоров генерал-адъютанта Рузского с Председателем Государственной Думы. Ваше Величество, на армии в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя. Ее можно удержать лишь именем спасения России от несомненного порабощения злейшим врагом Родины при невозможности вести дальнейшую борьбу. Я принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не проникали в армии дабы оберечь ее от несомненных волнений.

Средств прекратить революции в столицах нет никаких. Необходимо немедленное решение, которое могло бы привести к прекращение беспорядков и к сохранению армии для борьбы против врага. При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения Родины и Династии, принять решение согласованное с заявлением Председателя Государственной Думы, выраженное им генералу Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии. Генерал-Адъютант Эверт."

Вышеупомянутые телеграммы Алексеев передает в Псков, вместе со следующим своим обращением к Государю:

„Всеподданнейше докладывая эти телеграммы Вашему Императорскому Величеству, умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города, но ручаться за дальнейшее сохранение военной дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России и развал ее. Ваше Императорское Величество горячо любите Родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений. 2-го марта 1917 года. № 1878."

В тот же самый день, в 14 ч. 50 м., Рузский получает такую телеграмму:

„Генерал- адъютант Алексеев передал мне преступный и возмутительный совет Председателя Государственной Думы Вам на высоко милостивое Государя Императора решение даровать стране ответственное министерство и просил главнокомандующих доложить Его Величеству через Вас о положении данного вопроса в зависимости от создавшегося положения. Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает в душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного Вам от Председателя Государственной Думы.

Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся Царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственной Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армия и флот непоколебимо стали бы за своего Державного Вождя, если бы не были призваны к защите родины от врага внешнего и если бы не были в руках же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армии. Переходя же к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, и непоколебимо верноподданный Его Величеству, рыдая принужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу предъявлений дальнейших, еще гнуснейших, притязаний. Яссы, 2-го Марта. № 13317. Генерал Сахаров."

3-го Марта, в 14 ч. 45 м., за № 2370, Рузским была получена еще одна телеграмма. Она уже опоздала... Генерал -Адъютант Хан -Нахичеванский телеграфировал Рузскому:

„До нас дошли сведения о крупных событиях. Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха."

Как живая струя чистого воздуха, сквозь смрад подлого предательства, прорываются и шельмуют измену замолчанные телеграммы Сахарова и Хана-Нахичеванского: вот где были честь, доблесть и верность, хотя у Сахарова и не было уже веры...

Но почему так запоздала телеграмма Хана-Нахичеванского? Почему там, где нельзя было усомниться в верности Престолу, ничего не знали? Хан-Нахичеванский, Келлер, Лечицкий - все они узнали о событиях лишь потом, когда все совершилось, а до этого до них доходили только смутные сведения и слухи... Ведь, именно на них и на вверенные им части можно было опереться и смести с лица Русской Земли измену...

И от войск, и от верных военачальников заговорщики скрыли истину.

Когда Государь подписал отречение от Престола в пользу Великого Князя Михаила Александровича, аппетиты разгорелись, и преступников подобное разрешение вопроса уже не удовлетворяло. В согласии с Родзянко, Алексеев посылает следующие телеграммы:

„Главнокомандующим. Председатель Государственной Думы Родзянко убедительно просит задержать всеми мерами и способами объявление манифеста, который сообщен этой ночью, ввиду особых условий, которые я вам сообщу дополнительно. Прошу сделать распоряжение ознакомив с манифестом только старших начальствующих лиц. Прошу ответа.

3 марта 1917 г. 6 ч. 45 м. Алексеев."

„Командарм 1,5,12 армий, комкор 4, 2 копия Спобскву, комфлоту Балтийского моря, Главковерху.

Приказываю во что бы то ни стало приостановить распространение разосланного ночью манифеста и во всяком случае не выполнять приведения к присяге. 3 марта 1917 года. 8 ч. 15 м. Рузский."

Лишь 4-го Марта, в 6 ч. 10 м., за № 12748, Рузским отдается распоряжение:

„Главкозап, Начфлот Балтийского, Наштаверху. Отдаются распоряжения об опубликовании актов: первого — об отречении Государя Императора Николая Второго, и второго — неизвестный манифест Великого Князя Михаила Александровича; также о рассылке войскам приказа Верховного Главнокомандующего за №1.

В противовес этим телеграммам предателей, оказавшихся, к несчастью, в дни переворота, носителями званий главнокомандующих и командующих армиями, с чувством великой отрады и утешения приходит на память письмо совсем иного Главнокомандующего, Генерала -от- Кавалерии Василия Иосифовича Гурко. Его письмо было помечено 4-ым Марта 1917 года и адресовано на Имя Государя Императора, но перехвачено Керенским. В этом письме проявлены были старая русская честь, старая воинская доблесть и старая дворянская верность.

Письмо Гурко есть крик истерзанной души... В нем подданный шлет свой привет верности и преданности обойденному, обманутому и всеми покинутому Царю. В нем высказывается неизменность чувств, обязанностей и самоотверженных готовностей верноподданного, прорывается и более интимный задушевный тон горячей любви и безмерного горя. Кроме того, содержание письма характерно проникнуто, с одной стороны, трезвою мыслью государственного разума, а с другой — суждениями о событиях почти пророческого откровения — сказали бы мы, если б это откровение не имело началом широкую образованность и недюжинные дарования автора.

Между прочим, Гурко говорит, что ныне, совершив свое преступление, Россия будет катиться к пропасти; пройдя через длинный ряд испытаний, она со временем поймет свои заблуждения и обратить с надеждой взоры к своему же Государю или Его Державному Наследнику.

Вполне понятно, какое бешенство овладело душенкой Керенского, когда он прочитал это письмо, заслужившее почетное место в Пантеоне человеческой доблести: как диавола сводит в судорогу Знамение Креста Господнего, так подобное же действие на низость человеческую производить величие души. Естественным последствием этого письма были ожесточенный преследования, которым подвергся большой человек от маленького и гаденького человечка. Вскоре Россия узнала о новом „подвиге" своего властителя, заточившего в тюрьму одного из самых даровитых и доблестных русских полководцев: сохранилась от тех дней фотография, изображающая Гурко — в арестантском халате...

Хочется застонать от горечи, когда вспоминаешь, что в течение почти всего 1916 года, за болезнью Алексеева, Генерала Гурко замещал его при Государе и мог и дальше остаться на своем посту, и тогда наверное события разыгрались бы иначе. Но Алексеев не дремал и ревниво следил за, тем постепенным сближением, которое устанавливалось между Государем и Гурко. И вот — Алексеев снова в своей должности, пользуясь бесконечно добрым сердцем Государя, не желавшего его обидеть. Он был тут как тут в тот момент, когда решалась судьба России...

Выше я высказал мнение свое, что большой честью для нашего Генерального Штаба была принадлежность к его составу моего отца. Тоже самое вполне применимо отметить и относительно Гурко, числящегося по Генеральному Штабу.

Итак, заговор был на лицо. Государь понял это еще в Пскове. После совершения акта отречения, Его Величество сказал одному из Своих приближенных, в объяснение всего происшедшего, что Ему пришлось очутиться пред наличием военного заговора Своих ближайших помошников, захвативших руководство событиями, благодаря Высочайше доверенных им высоких постов. Недолго пришлось предателям распоряжаться — только первые дни по совершении ими тягчайшего государственная преступления, пока революционный Петроград и их же собственные армии не низвели их на самое жалкое и унизительное положение. Да и с этим положением, за которое они, в большинстве, стали

судорожно цепляться, их скоро, одному за другим, пришлось расстаться...

Если б в то время Алексеев оказался другим человеком!

Если б Государь мог проехать в Петрограда, минуя подлую западню Рузского!...